Home Книги Еще книги Упущенные возможности. Гражданская война в восточно-европейской части России и в Сибири, 1918-1920 - Глава десятая ИЗМЕНА И БЕГСТВО

Упущенные возможности. Гражданская война в восточно-европейской части России и в Сибири, 1918-1920 - Глава десятая ИЗМЕНА И БЕГСТВО PDF Печать E-mail
Автор: С.П. Петров   
01.07.2011 20:31
Индекс материала
Упущенные возможности. Гражданская война в восточно-европейской части России и в Сибири, 1918-1920
ПРЕДИСЛОВИЕ
Глава первая ВООРУЖЁННОЕ ВОССТАНИЕ
Глава вторая. ТРЕВОГА В МОСКВЕ, НЕУВЕРЕННОСТЬ ЗА РУБЕЖОМ
Глава третья РАННИЕ НАДЕЖДЫ
Глава четвёртая. ГРАЖДАНСКАЯ ВОЙНА ВНУТРИ ГРАЖДАНСКОЙ ВОЙНЫ
Глава пятая. ДИКТАТУРА ТОРЖЕСТВУЕТ
Глава шестая. В ТЫЛУ
Глава седьмая НАДЕЖДЫ НА ПОБЕДУ
Глава восьмая. ЛОЖНЫЙ ОПТИМИЗМ
Глава девятая. НАЧАЛО КОНЦА
Глава десятая ИЗМЕНА И БЕГСТВО
Заключение. ПРИЧИНЫ ПОРАЖЕНИЯ И УПУЩЕННЫЕ ВОЗМОЖНОСТИ
ЭПИЛОГ
ХРОНОЛОГИЯ*
Все страницы

 

Глава десятая ИЗМЕНА И БЕГСТВО

1

 

12-го января — через два дня после того, как последний каппелевец покинул Кан, поезд с адмиралом Колчаком, наконец, выехал из Нижнеудинска в направлении Иркутска. В Нижнеудинске Адмирал и его штаб были бесцеремонно переведены в стесненные условия вагона второго класса, который был прицеплен к двигавшемуся на восток эшелону 1-го батальона 6-го полка Чехословацкого Легиона. Русская охрана численностью в 500 человек была заменена чешскими часовыми, и состав из двадцати девяти вагонов с золотым запасом был отправлен вперёд под чехословацкой охраной. Чтобы все знали, что Колчак теперь следует под охраной союзников, оба поезда были украшены флагами США, Великобритании, Франции, Японии и Чехословакии.

Трудно сказать, о чём думал Колчак на последнем этапе своего неудачного путешествия. Несмотря на флаги союзных держав и на предполагаемый нейтралитет охраны, он ехал в качестве пленного Чехословацкого легиона, в затруднительном положении, созданном, по мнению Колчака и его офицеров, генералом Жанэном и двуличной политикой союзников. В действительности, затруднительность положения не была вызвана всецело Жанэном и чехословаками. В своих неопубликованных мемуарах, генерал Акинтиевский, сопровождавший генерала Лохвицкого в его ознакомительной поездке в Иркутск, рассказывает, как он и Лохвицкий умоляли Колчака в Новониколаевске 23-24 ноября «немедленно ехать (пока это еще возможно) в Иркутск, чтобы установить там порядок, организовать тыл... и сделать всё возможное для гарантии безопасного продвижения войск на восток» (1). Акинтиевский настаивает, что Колчак согласился немедленно ехать, но его отговорил Сахаров, который, «играя на чести адмирала и, указывая на то, что [он] не может бросить фронт», убедил Колчака, что было бы ошибкой с его стороны покинуть армию, которая может посчитать его отъезд из Новониколаевска, как «трусливый поступок, который может оказать чрезвычайно нежелательное влияние на ее моральное состояние» (2). Если это действительно было так, а определённых оснований не верить Акинтиевскому нет, Колчак был, в основном, лично ответствен зато затруднительное положение, в котором он теперь оказался.

Положение было, безусловно, затруднительным. Восстание в Иркутске положило конец его правительству. Попытка Сычева подавить восстание с помощью Семёнова провалилась, и Военно-Революционный Комитет взял власть в городе после изгнания более мягкой коалиции левых партий (3). В сущности, Колчак был теперь арестованным. Его единственная надежда состояла в том, что ему разрешат проследовать в Верхнеудинск (Улан-Удэ), где он согласился подписать официальный документ о своем отречении, зная, что в Забайкалье он будет пользоваться защитой со стороны японцев.

Поезд, в котором Колчак ехал из Нижнеудинска, прибыл в Инокентьевскую, расположенную на окраине Иркутска 14-го января. Последний этап неприятного путешествия длился почти целую неделю. Никто не знает, почему это заняло так много времени. В ретроспективе, кажется, что задержка могла вполне быть намеренной, так как окончательное решение по поводу его ожидаемого интернирования всё ещё видимо было в стадии рассмотрения. Поезд с золотым запасом был также задержан. На станции Тырить, вблизи посёлка Зима, была обнаружена пропажа тринадцати ящиков золота из одного товарного вагона с золотым запасом (4). Областные партийные организации большевиков посчитали эту потерю достаточно важной, чтобы потребовать усиления охраны золота представителями местного Военно-Революционного Комитета. Поэтому, от Черемхово до Иркутска, золотой эшелон двигался под совместной охраной чехословаков и местного ревкома. До сих пор нет подробной информации касательно того, были ли условия совместной охраны золота выработаны на месте или по приказу из Иркутска. Учитывая значение, придаваемое Лениным возврату золотого запаса, можно с достаточной долей уверенности предположить, что совместная охрана была одобрена чешским генералом Сыровы, потому что он не хотел подвергать опасности соглашение о репатриации легиона, которое он пытался выработать с большевиками.

В Инокентьевской поезд Колчака был задержан еще на 24 часа. Полковник Ракитин, старший адъютант Колчака, опять предпринял отчаянную попытку связаться с генералом Жанэном, но французкого генерала нигде не могли найти. Очевидно, он покинул Иркутск 8-го января вместе с высокими комиссарами союзных держав, чтобы избежать неловкого положения при встрече с Колчаком с глазу на глаз. На следующий день поезду Колчака разрешили переместиться в Глазково, железнодорожную станцию Иркутска на западном берегу Ангары. Там он был встречен отрядом красногвардейцев и чехословацким патрулем, офицеры которого поднялись в вагон Колчака и уведомили адъютанта, что у них имеется приказ генерала Жанэна сдать адмирала Колчака и премьер-министра Пепеляева местным властям. Когда Колчак стал настаивать, чтобы они сообщили ему об этом лично, чешские офицеры подтвердили приказ и заявили при этом, что он исходит от генерала Жанэна и, «что им самим не нравится всё это, но они выполняют приказ» (5). После короткой задержки, вызванной неожиданным инцидентом, во время которого несколько белых офицеров выпрыгнули из окон вагона, Колчака и Пепеляева вывели из их купе вместе с госпожой Тимиревой, которая отказалась разлучиться с адмиралом. Затем их конвоировали через замерзшую Ангару к ожидавшему их штабному автомобилю и грузовику, которые должны были их доставить в тюрьму на окраине Иркутска. На улице стояла кромешная тьма, падал легкий снег, и согласно свидетелям, конный отряд, сопровождавший тихо двигавшиеся машины, напоминал похоронную процессию. Последняя надежда Колчака доехать до Верхнеудинска для подписания своего отречения не сбылась.

Поезд с золотым запасом тоже прибыл в Глазково 15-го января и был немедленно переведён в тупик на запасной путь и опутан сигнализационными проводами. Специальный паровоз, стоявший под парами, был переведён на этот же запасной путь, где его держали наготове, чтобы заблокировать путь, если кто-нибудь вздумает вывести эшелон из тупика. Совместная охрана, состоявшая из чешских легионеров и местной милиции из Политического Центра, позднее заменённой красногвардейцами из иркутского ревкома, охраняла золотой эшелон круглосуточно (6). Чехословацкое командование задерживало передачу золота Политическому Центру и его преемникам до получения твёрдого согласия на репатриацию Чехословацкого легиона. А. Д. Арбацкий, руководящий сотрудник министерства финансов в правительстве Колчака, суетился по поводу обеспечения безопасности золотого эшелона, с которым он прибыл из Омска, намекая на возможность чешского бандитизма во время стоянки в Иркутске (7). Вероятность такого бандитизма в крупных масштабах была минимальной. Документы, подписанные Комиссией Громова, специально назначенной местными властями для передачи золота из чешского ведения в ведение Министерства финансов Военно-Революционного Комитета в Иркутске, указывают на то, что очень небольшая часть золотого запаса — менее чем 0.6% — могла быть не полностью учтена (8). Эшелон с золотом оставался на запасном железнодорожном пути в Иркутске до конца февраля. Первого марта была составлена опись, и золото было перегружено в более прочные и крупные американские железнодорожные вагоны для отправки в Москву (9).

Политический Центр, в котором доминировали эсеры, просуществовал лишь две недели. Следуя примеру октябрьского переворота 1917 года в Петрограде, Военно-Революционный Комитет в Иркутске 21-го января заменил социалистическую коалицию своим собственным правлением. Члены кабинета Колчака, еще не уехавшие из Иркутска в Харбин или Владивосток, были немедленно арестованы и отправлены в Новониколаевск. Поняв, что Гражданская война закончилась победой красных, чехословацкое командование перестало поддерживать эсеров и начало переговоры с иркутским ревкомом об ускорении репатриации своих войск из Центральной Сибири. Действительность победы большевиков явственно проявлялась в совместных чешско-ревкомовских нарядах, патрулировавших улицы Иркутска. Политическая власть и большинство учреждений были в руках большевиков; однако очаги сопротивления всё ещё продолжали существовать, поскольку не все эсеры признали большевистское правительство и некоторые белые офицеры, оставшиеся в городе, ушли в подполье в ожидании прибытия Белой армии с запада.

Пока Иркутск переживал политическую трансформацию, Колчак терпеливо ждал решения своей судьбы в тюремной камере. Первоначально планировалось перевезти его как можно скорей в Москву, чтобы подвергнуть показному суду, но присутствие белых вдоль Транссибирской магистрали вызывало сомнения в безопасности такого предприятия. Поэтому, с одобрения Москвы, его допросы начались в Иркутске. Расследование было поручено Чрезвычайной Комиссии из пяти присяжных — двух большевиков, двух эсеров и одного меньшевика. Под председательством С. Чудновского, члена ВЧК, и с помощью Попова, юриста-большевика, Комиссия начала свою работу 21-го января. Непосредственная цель расследования состояла не в том, чтобы выдвинуть обвинения против Колчака лично, а в том, чтобы восстановить историю колчаковского режима, осудить его правительство и создать для пропагандистских целей образ контрреволюционного вождя. Поэтому допросы затрагивали и общественные и личные стороны жизни и карьеры Колчака. Допросы большей частью вёл А. Н. Алексеевский, эсеровский член Комиссии. Колчак вёл себя с достоинством и откровенностью, отказываясь кого-либо обвинять или давать какие-либо извинения. Не беспокоясь о том, могут ли его ответы навредить ему самому или его подчиненным, он не скрывал своих личных убеждений, признавая значительные достижения царской России и критикуя большевистский режим. Показания Колчака были лишены его обычных взрывов, неудержимого гнева и нервного напряжения, которые так часто влияли на его отношения с подчинёнными и сотрудниками иностранных представительств в Омске. Лишь за некоторыми исключениями, он отвечал на все вопросы с бесстрастным спокойствием человека, смирившегося с участью, которая, он знал, ожидает его (10). Несомненно, он уже примирился со своим положением, и его более не беспокоило позорное клеймо поражения. Описывая показания Колчака, Флеминг заметил с исключительным изяществом, что «сильное впечатление от его показаний состоит в том, что перед нами предстаёт человек, желающий сосредоточиться на течении своей собственной жизни, причём он делает это совершенно искренне и получает удивительное и почти мечтательное удовлетворение от этого» (11).

В то время как шли допросы в Иркутске, неукротимые каппелевцы под руководством генерала Войцеховского продолжали двигаться на восток вдоль тракта и Транссибирской магистрали, иногда пешком, иногда по железной дороге, опережая 5-ю армию красных на пять дней. Усиленные остатками 1-й белой армии под командованием генерала Вержбицкого, и степной армии, обошедшей Красноярск с юга, каппелевцы насчитывали не больше чем 12.000-15.000 надёжных бойцов, на которых можно было положиться при столкновении с Красной армией. Остальные были больны и неспособны к участию в боевых действиях. В Нижнеудинске, к которому он подошел примерно 20-го января, Войцеховский был вынужден пробиваться через местные большевистские заслоны, оборонявшие город, а на станции Зима, в 180-ти километрах восточнее Нижнеудинска, ему пришлось завязать длительный бой с большевистскими отрядами, срочно переброшенными из Иркутска. Столкновение с большевиками на станции Зима было уникально в том отношении, что два кавалерийских полка чехословацкой 3-й дивизии, оставленных в тылу для охраны железной дороги, присоединились к белым по приказу своего командира дивизии полковника Прхала, который был против переговоров с большевиками (12). Инцидент на станции Зима показал, что не все чешские части и их командиры поддерживали чешское руководство в его переговорах с Москвой. В более широком смысле, это столкновение также характеризовало события, происходившие вдоль всей железной дороги от Нижнеудинска до ( Иркутска. Белые, красные, чехи, партизаны, поляки и румыны (были польские и румынские части, пробивавшиеся на восток) соревновались друг с другом за контроль над железной дорогой, их единственному обороноспособному пути из Центральной Сибири. Вся территория между Красноярском и Иркутском была огромным полем боя для конкурирующих армий, стремившихся пережить трудности суровой сибирской зимы, часто за счёт местного населения. Советские историки возлагают вину за страдания местного крестьянства на отступающую Белую армию (13), но фактически все без исключения были ответственны за грабежи и жестокости, которым подвергались крестьяне и городские жители Центральной Сибири, настроенные против Гражданской войны и часто перебегавшие из одного лагеря в другой.

На станции Зима Войцеховский узнал о политической ситуации в Иркутске и об аресте адмирала Колчака. Несмотря на больных и раненых, каппелевцы продолжали представлять для ревкомовского гарнизона Иркутска дисциплинированную и грозную военную силу, численность которой была сильно преувеличена. 5-я армия красных была далеко от Зимы, и нельзя было рассчитывать, что она сможет помешать каппелевцам захватить Иркутск. На чешские части, дислоцированные в самом Иркутске и вокруг него, тоже нельзя было положиться. Не следует забывать, что хотя чехи не любили Колчака, многие чешские офицеры продолжали поддерживать сердечные отношения с каппелевцами, которые зародились ещё в боях на Волге, а в некоторых случаях и на фронтах Первой мировой войны. Для избежания крупного военного столкновения под Иркутском, которое могло привести к срыву чешско-ревкомовских переговоров, Сыровы 2-го февраля начал переговоры с Войцеховским в надежде получить от него заверение в том, что каппелевцы не попытаются захватить Иркутск. Войцеховский согласился обойти город, но предложил взамен плохо продуманные и излишне суровые условия. Он потребовал выдачу Колчака и всех заключенных с ним людей под защиту представителей союзников, передачу приблизительно половины остающегося золотого запаса (200.000.000 золотых рублей), тёплую одежду из правительственных магазинов в городе, и предоставление свободного допуска больных и раненых в поезда Красного Креста, следовавшие на восток за Иркутск (14). Это было не предложение, а ультиматум, который окончательно решил судьбу адмирала Колчака, поставив большевистских руководителей Иркутска в невероятное положение. Выполнение условий Войцеховского безвозвратно отдалило бы руководителей иркутского ревкома от Москвы и возможно привело бы к их расстрелу с прибытием 5-й красной армии в Иркутск.

5-го февраля переговоры были прерваны, и передовые части белых, которые уже находились в Инокентьевской, возобновили наступление после короткой перестрелки с местными ревкомовскими отрядами, пытавшимися их остановить. Шестого февраля они были в предместьях Глазково; теперь Иркутск был лишь в 3-4-х километрах от них через Ангару. Ситуация в Иркутске походила на положение в Екатеринбурге в июле 1918 года, когда совместная чешско-русская боевая команда приближалась к городу в надежде спасти царя и его семью, с той разницей, что на сей раз чехи были на стороне ревкома, контролируемого большевиками. Опасаясь, что освобождение Колчака может положить конец местному большевистскому правительству, Реввоенсовет 5-й красной армии срочно одобрил расстрел Колчака до прибытия белых. В соответствии с этим решением, ранним утром 7-го февраля Колчака и его премьер-министра Виктора Пепеляева вывезли на Ушаковку, приток Ангары, где оба были расстреляны в присутствии председателя ВЧК Чудновского и других членов Чрезвычайной Следственной Комиссии. На льду Ушаковки было прорублено отверстие, и оба тела были бесцеремонно сброшены под лёд. По советским отчётам, Пепеляев молил о пощаде, и его пришлось тащить к месту расстрела. Колчак сохранял полное спокойствие до последней минуты, отказался от повязки на глаза и умер достойно, защищая свою честь, которой он всегда так дорожил (15).

Основные силы Белой армии достигли Глазково утром 7-го февраля, слишком поздно, чтобы попытаться спасти адмирала Колчака. Теперь оставался единственный спорный вопрос: следует ли армии брать Иркутск силой или постараться найти обходной путь. Решение было не единогласным. Сахаров, соединивший остатки Степного корпуса с каппелевцами, настаивал на немедленном штурме Иркутска. Чешское командование в Глазково пригрозило контрударом в случае обстрела города белыми, но обещало придержать нерегулярные ревкомовские части и гарантировать белым беспрепятственный обход Иркутска с южной стороны, если они откажутся от штурма. Под конец здравый смысл возобладал. К позднему вечеру изнурённые и зараженные тифом остатки когда-то уверенной в себе Белой армии начали последний этап своего длинного отступления к Чите и, в конечном итоге, к станции Манчжурия на границе с Китаем.

2

Подробности, касающиеся сдачи Колчака чехословацким командованием иркутскому Политическому центру и его последующего расстрела иркутским военно-революционным комитетом, продолжают путать журналистов и историков насчёт того, что фактически произошло за последние два месяца жизни адмирала Колчака. Во многих отношениях период с 1-го января 1920 года, когда высокие комиссары союзных держав приказали генералу Жанэну обеспечить личную безопасность адмирала Колчака, по 7-е февраля 1920 года, когда он был расстрелян, остается одной из самых тёмных глав истории Гражданской войны в России. Наиболее распространённые объяснения представляют события того периода отдельно от общей картины событий, развернувшихся постепенно после того, как поезд Колчака был переведён в середине декабря с более быстрой верхней колеи на перегруженную нижнюю колею по приказу чехословацкого военного командования в Иркутске. По этой причине, обстоятельное объяснение того, что случилось, до сих пор отсутствует. Никто ещё не получил приемлемого ответа на вопрос, почему генерал Жанэн и чехи предпочли пренебречь заверениями, данными высокими комиссарами союзных держав «обеспечить личную безопасность Колчака», и передали его большевикам.

Те, кто пытались найти ответ, дали лишь частичные пояснения. К примеру, генерал Занкевич, начальник штаба Колчака, во время отступления из Омска, утверждал, что «зверства, учинённые силами Семёнова, после их неудачного налета на Иркутск в первые дни января, имели большое влияние на аннулирование приказа, изданного высокими комиссарами, разрешить Колчаку безопасный проезд за пределами Иркутска» (16). Советские историки пользовались тем же доводом, заявляя, что, когда в городе узнали о зверствах, большевистское руководство и железнодорожные рабочие в Иркутске стали настойчиво выступать против того, чтобы разрешить Колчаку покинуть город под охраной союзников. Эта позиция была доведена до сведения генералов Жанэна и Сыровы, которые одобрили сдачу Колчака и Пепеляева Политическому центру, пытаясь избежать нарушения мира, установленного при посредничестве союзников, между различными социалистическими партиями, с одной стороны, и чехословацким командованием в городе — с другой. Разъяснение П.С.Парфенова, советского историка Гражданской войны следует этому же взгляду. В своей ранней работе о Гражданской войне Парфенов однозначно подчёркивает, что «вспышка садизма со стороны агентов атамана Забайкалья [Семёнова] решила судьбу адмирала Колчака» (17). Выдвигая другой вариант, начальник корпуса железнодорожной службы США полковник Б. О. Джонсон, находившийся в середине января в Иркутске, возлагает ответственность на чехословацких легионеров. В интервью, данным им X. X. Фишеру, одному из редакторов книги, выпущенной под названием «Показания Колчака и другие сибирские материалы», Джонсон высказывает мысль, что «даже если бы Жанэн лично беспокоился (а я думаю, это было именно так) о спасении Колчака, любой соответствующий приказ чехам в Иркутске спровоцировал бы открытый бунт» (18). Объяснение генерала Жанэна следует той же логике. Он настаивает, что отказ передать адмирала Политическому центру привёл бы к столкновению чехословаков с иркутскими революционными кадрами, с которыми чехословаки не желали терять отношения ради дела, не относившегося к их собственным национальным интересам (19). Эмигрантский историк С. П. Мельгунов был не согласен с интерпретацией Жанэна и Джонсона, указывая на то, что отказ чехов передать Колчака большевистским и эсеровским повстанцам в Нижнеудинске и других пунктах по пути в Иркутск не привёл к вооружённой конфронтации между чехословаками и антибелыми повстанцами. Следуя подобной логике, он не считал, что отказ от сдачи Колчака в Иркутске мог как-то изменить ситуацию (20). Вероятно, наиболее проницательное объяснение вышло из-под пера А. Гутман-Гуна, русского журналиста с тесными проколчаковскими связями, проведшего больше времени, чем другие в попытке решить загадку сдачи Колчака. По его мнению, «ключ к пониманию передачи Колчака был в руках Чехословацкого Национального Совета» (21). А. Гутман-Гун писал по этому поводу: «Если чехословаки хотели бы сохранить жизнь Колчаку, они могли это легко сделать, позволив его поезду проехать через Иркутск к японцам в Забайкалье» (22).

Все вышесказанное объясняет дело лишь частично, хотя ссылка Гутман-Гуна на Чехословацкий Национальный Совет определённо является шагом в правильном направлении. События, приведшие к сдаче Колчака, не происходили в вакууме. Трудно себе представить, что они сами по себе развёртывались без ведома Праги и Москвы. В действительности и Ленин и Масарик хорошо понимали, что происходило в Центральной Сибири. К концу 1919 года всем стало ясно, что Гражданская война закончилась победой красных, что арьергард Чехословацкого легиона всё ещё предпринимал усилия выбраться из Центральной Сибири, что политическая свалка вдоль Транссибирской магистрали становилась всё более хаотичной и, что золотой запас всё ещё оставался в руках быстро разваливающегося правительства Колчака. Чтобы закрепить победу в Сибири, Ленин хотел привезти Колчака в Москву для показательного суда. Ему также крайне нужен был золотой запас для укрепления находившейся в хаосе экономики. Со своей стороны, Масарик с нетерпением ожидал ускоренной репатриации всего Чехословацкого легиона. Согласно одному русскому историку, их сделка была неизмеримо проста. «Дайте нам паровозы и уголь для перевоза наших солдат во Владивосток и посадки на транспорты союзников, а в обмен мы сдадим Вам Колчака и золотой резерв», — предлагал Масарик (23). Для осуществления такого обмена, обоим правительствам пришлось разработать новую политику сотрудничества.

Для чехословаков это означало, что им придется занять более жёсткую позицию в отношении Колчака, и более уступчивую позицию в отношении большевиков. Они осуществили это на практике постепенно, сначала замедлив продвижение Колчака к Иркутску, отделив его через несколько недель от эшелона с золотом, и, наконец, доставив его в Иркутск под арестом. События, происшедшие во время возраставшего посягательства на свободу передвижения Колчака — падение белого правительства в Иркутске, жестокое убийство Скипедровым иркутских заложников, распространение недостоверного известия о телеграмме, приказывавшей разрушить железнодорожные туннели, и появление Военно-Революционного Комитета в качестве единственной правительственной силы в Иркутске — действовали, как катализаторы, поднимая антиколчаковские настроения у местного чехословацкого руководства. Они не являлись основными причинами, приведшими к сдаче Колчака и к его последующему расстрелу. Трагический конец Колчака был результатом сознательной политики сотрудничества между чехословаками и большевиками в достижении целей, которые они считали существенными. В своей книге о Гражданской войне в Сибири, председатель Реввоенсовета 5-й красной армии И.Н. Смирнов описывает очень подробно, как это получилось, и как в деревне Куйтун, после подписания соответствующего соглашения рано утром 7-го февраля 1920 года он послал в Иркутск телеграмму, санкционировавшую расстрел Колчака и Пепеляева (24). Председатель иркутского Ревкома А. А. Шириямов подтверждает рассказ Смирнова следующими словами: «голова адмирала Колчака должна была стать выкупом за свободный отъезд чехов на восток» (25). Неизвестно, консультировались ли с Москвой и Прагой до мельчайших подробностей, но было бы ошибочно полагать, что соглашение о сдаче Колчака было достигнуто без одобрения Масариком и Лениным. Оно носило слишком важный характер, чтобы быть одобренным без их санкции. Недавно расшифрованный документ, хранящийся в Архиве Троцкого в Гарвардском Университете, подтверждает, что Ленин был в курсе событий, происходивших в Иркутске. Набросанные им в январе 1920 года указания И.Н. Смирнову на оборотной стороне конверта предполагают, что Колчак должен был быть расстрелян, и что вина за его убийство, как и за убийство царской семьи, должна была быть возложена на местные власти (26).

3

Соблюдая до буквы соглашение, достигнутое с чехословацким командованием в Иркутске, отступающая Белая армия свернула на юг к озеру Байкал и 8-го февраля достигла деревни Тельцы-Михалево (27). Уменьшившаяся почти до 25.000 человек, по крайней мере, половина из которых были или ранены или больны тифом, армия пересекла скованный льдом Байкал в самом узком его месте 11-го февраля и на следующий день достигла Мысовска, небольшого железнодорожного городка на южном берегу озера (28). В Мысовске, после почти трёхмесячного пребывания на уровне выживания в разгар зимы, армия нашла свое первое пристанище и медицинскую помощь для больных и раненых, которых погрузили в санитарные поезда, направлявшиеся в Верхнеудинск и Читу. В Мысовске армия также встретила первый контингент японцев, расквартированных там для патрулирования железной дороги и поддержания порядка в самом западном районе Забайкалья.

Занятым до сих пор почти исключительно вопросами собственного спасения и дальнейшего существования, белым генералам теперь пришлось переключить своё внимание и начать думать о будущем армии после тяжёлого военного опыта последних двух лет. О том, чтобы оставаться на южном берегу Байкала не могло быть и речи. Это было слишком близко к Иркутску и к 5-й армии красных, которая могла бы легко возобновить преследование, если японцы решат покинуть Забайкалье. Общее мнение сходилось на том, что необходимо как можно быстрее продвигаться к Чите, взять продолжительный перерыв, и только затем принять решения, служащие интересам армии, её офицеров, солдат и их семей, прибывших в Забайкалье.

Следуя этому решению, основная часть армии прибыла в Читу в конце февраля. Обстановка там была далеко не стабильной. Являясь небольшим провинциальным городским центром и важным транспортным узлом, имеющим железнодорожную связь с Западной Сибирью, Харбином и Владивостоком, а также историческую сухопутную дорогу на Монголию, Чита выросла почти внезапно во время Гражданской войны в крупный город, заполненный казаками, бурятами, китайцами, монголами, русскими поселенцами и железнодорожными рабочими, японскими солдатами, тысячами новых беженцев и военнослужащими Белой армии. Город был многонациональным и многоязычным, и внешне больше походил на прифронтовой город, выхваченный прямо-таки из американского Дикого Запада, чем на провинциальную столицу Российской империи. Управляемый Семёновым, полуказачьим, полубурятским атаманом, город был казачьим и бурятским опорным пунктом, руководители которого не могли привыкнуть к пришельцам с их более изысканными манерами и утонченными вкусами. Несмотря на их общую враждебность к большевизму, местным жителям и вновь прибывшим не потребовалось много времени, чтобы между ними начались острые споры по вопросам государственной политики, управления и выяснения личных отношений.

В более широком региональном контексте, ситуация в Забайкалье была даже более взрывоопасной, чем в самой Чите. Местные партизанские группировки постоянно угрожали опорному пункту Семёнова, его помощники вели себя безобразно, население становилось политически неспокойным, и местная интеллигенция настаивала на реформах и созыве Народного собрания. Режим Семёнова был одиозен и продолжал держаться только благодаря японцам. Без японского присутствия, Забайкалье сразу же перешло бы к большевикам, как случилось в Иркутске и Красноярске.

Несмотря на наличие большого количества больных и раненых, каппелевцы всё ещё оставались преобладавшей силой, способной легко подавить 4.000-5.000 недисциплинированных и плохо обученных казаков Семёнова. Поэтому не удивительно, что сделка, заключенная под эгидой японцев между Семёновым и Войцеховским, отдавала предпочтение (по крайней мере, с виду) вновь прибывшим каппелевцам. Семёнов сохранял титул Верховного главнокомандующего, переданный ему в последний час адмиралом Колчаком, но фактическое командование войсками было отдано генералу Войцеховскому в качестве главы Военного Совета, ответственного не только за военные вопросы, но и за снабжение, финансы, отношения с гражданским населением и за безопасность той части золотого запаса, которая была захвачена казаками Семёнова в последние дни существования Омского правительства. Этому соглашению были приданы все внешние черты целесообразности, но в нем отсутствовали прочность и четкое разделение обязанностей на оперативном уровне, где это имело максимальное значение. В действительности эта сделка была крайне хрупкой, так как местные жители и вновь прибывшие имели диаметрально противоположные цели насчёт будущего Забайкалья, а также разные взгляды на отношение с гражданским населением (29).

Целью Семёнова являлось создание в Забайкалье постоянного русско-бурятского «княжества» под японским покровительством, которым бы он сам управлял в качестве основателя нового приграничного государства. В этом контексте его связь с японцами имела вполне определённый смысл, поскольку он хорошо понимал, что это было бы неосуществимо без их покровительства. Он придерживался этой политики в продолжение всей Гражданской войны в Сибири, и теперь хотел закрепить свою власть в Забайкалье. Поэтому его интерес в дальнейшем пребывании в Чите носил постоянный характер. Стремления каппелевцев были совсем иными. Для них Чита была кратковременным пристанищем, в котором они надеялись отдохнуть, залечить раны, реорганизовать свою небольшую, но эффективную полевую армию и двинуться дальше на Дальний Восток России, где они надеялись сформировать независимое правительство, находящееся в оппозиции к коммунистической диктатуре в Москве. Имея это в виду, Войцеховский 28-го февраля отправил телеграмму генералу Болдыреву во Владивосток с копиями генералу Хорвату в Харбин и представителям США, Англии, Японии, Франции и Китая. Телеграмма подтверждала прибытие в Читу 30-тысячного преданного и решительно настроенного против большевиков войска, бойцы которого, по словам Войцеховского, «сочувствовали созданию крепкого демократического правительства, непримиримого к большевизму». В телеграмме он перечислял достижения каппелевцев и в заключение просил правительство во Владивостоке, и в связи с этим также союзников, сообщить по телеграфу их реакцию на его замаскированное предложение продолжать борьбу против большевиков (30). Телеграмма была пробным шаром для получения ответа от владивостокских властей об использовании каппелевцев в Приморье. Предложение перебросить остатки армии Колчака во Владивосток было более серьёзно обдуманно, чем могло показаться сначала. Белые генералы мысленно представляли себе установление сильного демократического антибольшевистского государства на тихоокеанской окраине России для ведения антикоммунистической пропаганды и оказания помощи антибольшевистским группам внутри России в их борьбе с возникающей красной диктатурой. Они надеялись создать в двадцатых годах с помощью не только японцев, но также англичан и американцев то, что китайским националистам удалось сделать тридцать лет спустя с американской помощью на Тайване. Но идея была преждевременной. Несмотря на предупреждения Черчилля в начале двадцатых годов, Запад ещё не сознавал полного значения коммунистической опасности и её последствий для международного мира.

Реакция на предложение Войцеховского была неблагоприятной. Союзники предпочли вовсе не отвечать, а правительство Владивостокского земства, являвшегося в то время временным правительством во Владивостоке (31), левоцентристской коалицией с сильным участием большевиков, ответило, что его первоочередная задача состоит в том, чтоб остановить Гражданскую войну и поэтому «оно не может позволить продолжение вооруженного конфликта против советской власти, учитывая, что такой конфликт губителен для народа» (32). Получив отказ, но, не будучи остановлен в своих намерениях, Войцеховский подготовил длинный и более обстоятельный доклад о военных возможностях каппелевцев, но реакция осталась, в основном, неизменной (33). Большинство цивилизованного мира питало отвращение к большевикам, но было сыто по горло войной и не хотело быть ответственным за её дальнейшее поощрение.

Получив отказ от Владивостока и союзников, Войцеховский начал реорганизацию армии. Было ясно, что без изменений политического климата во Владивостоке, надежд на уход из Забайкалья не могло быть. Ввиду этого, бывшие неукомплектованные дивизии колчаковских армий были объединены в два небольших пехотных корпуса и кавалерийскую дивизию. Генерал Пучков был назначен начальником штаба, а отец автора — начальником снабжения, должность, требовавшую довольно большой изобретательности, так как она была связана с невыполнимой задачей — накормить и одеть не только армию, но и всех остальных, прибывших с ней в Читу. Между тем, отношения семеновцев с каппелевцами становились всё хуже и хуже, в особенности из-за гражданского населения, которое устало от семёновского гнёта и часто обращалось за помощью через армейские каналы к белым генералам и к их штабам. Каппелевцы быстро поняли, что режим Семёнова был совершенно коррумпирован, что его обращение с местным населением было непростительным, и что отсутствовала всякая надежда на изменение заслуживающих порицания привычек и распущенности казачьих офицеров. Войцеховский пытался убедить Семёнова обуздать своих хулиганов, но ничего положительного из этого не вышло. Семёнов был заносчив и некомпетентен, и дело ещё более осложнялось тем, что он мог всегда обратиться за помощью к японцам, которые ничего не предпринимали для облегчения ситуации по той простой причине, что Семёнов был их марионеткой в Забайкалье и поэтому должен был, в первую очередь, защищать их национальные интересы.

Двухмесячное пребывание в Чите значительно поправило здоровье и общее состояние каппелевцев. Прибывшие туда люди, выглядевшие как скелеты, набрали вес, раненые поправились и, с установлением санитарии, к концу весны эпидемия тифа была почти полностью искоренена. Несмотря на критику в адрес японского экспедиционного корпуса в Сибири, следует отдать ему должное там, где это необходимо. Японские военные врачи и медицинские сестры провели огромную работу, оказывая помощь больным и раненым, а японские офицеры бескорыстно помогали русским офицерам начать нормальную жизнь. Но взаимоотношения между семёновцами и каппелевцами продолжали портиться. Семёнов часто действовал независимо от армии. В ведении дел, связанных с коррупцией и уголовными преступлениями, он защищал своих хулиганов-казаков, отмахиваясь от их непристойного поведения, утверждая, что их поступки являются результатом тяжёлых испытаний за время Гражданской войны. Будучи не в состоянии сдерживать непокорного атамана, Войцеховский подал в отставку и был заменён Лохвицким, который удержался совсем недолго. К тому времени, как генерал Вержбицкий принял командование каппелевцами, возможность их продолжительного пребывания в Забайкалье стала весьма маловероятной.

За лето 1920 года политика Токио в отношении Москвы резко изменилась. Консервативные гражданские круги в Японии убедили правительство, что размещение японских войск в Забайкалье и других районах вдоль Транссибирской железнодорожной магистрали от Читы до Хабаровска стало слишком обременительным для государственного бюджета Японии и вредным для её международных отношений. Для улучшения японского положения на российском Дальнем Востоке, они настоятельно советовали армии сосредоточить свои усилия там, где это действительно стоило делать — вдоль тихоокеанского кольца от Николаевска до Владивостока, где Япония имела торговые концессии, и советская власть ещё не закрепилась. В соответствии с этой новой политикой, в начале августа Япония начала отвод своих войск из Забайкалья, и к концу месяца завершила всю операцию, вызвав радость в Верхнеудинске и огромное беспокойство в Чите.

Верхнеудинск был базой Дальневосточной Республики, временным советским буферным государством, созданным Лениным с помощью местных большевистских руководителей для распространения советской власти за пределы Байкала в период, когда Москва всё ещё не чувствовала себя достаточно сильной, чтобы вновь завоевать всю Восточную Сибирь. Притом, в это время существовала насущная необходимость сконцентрировать большую часть сил Красной армии в европейской части России, чтобы закрепить победу над Деникиным и продолжить войну с Польшей.

Установление Дальневосточной Республики было временным решением, позволившим Москве вести пропагандистскую деятельность в Восточной Сибири без необходимости предоставления военных ресурсов для свержения оставшихся восточнее Байкала антибольшевистских правительств. Следуя такой политике, Верхнеудинск сохранял политическую позицию нейтралитета и старался избегать ссор с японцами, надеясь, что Семёнова и его японских покровителей можно будет вытеснить из Читы без применения оружия. С уходом японцев из Забайкалья дорога на восток была открыта. Вопрос заключался только в сроках взятия Красной армией Читы. Семёнов метал громы и молнии, настаивая на необходимости защищать свою столицу, а белые генералы, у которых не было желания оставаться в Забайкалье, готовились к организованному отступлению к китайской границе. В ночь с 18-е на 19-е октября, значительно укреплённая 5-я армия красных, поддержанная местными партизанскими отрядами, нарушила нейтралитет и двинулась на юг из Верхнеудинска. Она быстро продвинулась, и в течение последней недели октября захватила Читу. Семёнов вылетел самолётом на станцию Манчжурия, тогда как каппелевцы, именуемые теперь Дальневосточной Белой армией вместе с оставшимся золотым запасом, начали медленно отступать к китайской границе, где они надеялись погрузиться в поезда, направлявшиеся в Приморский край по КВЖД.

Массовый исход из Забайкалья закончился 19-го ноября 1920 года. В тот день передовые отряды Дальневосточной Белой армии достигли китайской границы и начали разоружаться, ожидая погрузки в поезда, шедшие на станцию Пограничная на русско-китайской границе вблизи Владивостока. Полная эвакуация была закончена 22-го ноября, когда разоружённые белые войска расположились лагерем на станции Манчжурия в Китае. Оставшиеся денежные средства, находившиеся в руках армии и казначейства Семёнова должны были быть каким то образом сохранены или вывезены из Забайкалья во Владивосток. В руках Дальневосточной Белой армии оставались 37 ящиков с золотыми монетами и 2 ящика с золотыми слитками, оцениваемые в 2.320.000 золотых рублей. Военный совет, созванный на станции Манчжурия, передал 17 ящиков с золотыми монетами на сумму 1.050.000 золотых рублей четырём командирам частей для покрытия расходов, связанных с расквартированием солдат на границе и на время их ожидаемого переезда во Владивосток. Остаток был передан отцом автора под расписку японской военной миссии на станции Манчжурия для хранения и последующей отгрузки во Владивосток (34). Передача остатка золотого запаса японцам на временное хранение казалась более разумной, чем его транспортировка в неохраняемых железнодорожных вагонах через наводнённую «хунхузами» (китайскими бандитами) территорию Северной Манчжурии. Семёнов, вероятно, сделал то же самое с золотом, оставшимся в Читинском государственном банке. К огорчению белых генералов, золото исчезло. Японская военная миссия на станции Манчжурия присвоила его, хотя ходили слухи, что японцы предоставили Семёнову возможность ограниченного доступа к нему в Харбине. Попытки, предпринятые во Владивостоке, вернуть золото окончились неудачей (35). Та же участь постигла более поздние попытки в тридцатых годах. До сих пор золото, переданное японской военной миссии, остаётся источником раздора между российским и японским правительствами (36). Что сделало с ним японское военное командование остаётся тайной. Однако существуют веские косвенные доказательства, что золото было использовано для различных тайных японских операций в Китае и Приморье без разрешения Токио.

Разоружённые войска оставались на китайской стороне границы почти целый месяц. Никто не хотел давать постоянное убежище остаткам белых армий, достигшим китайской границы. Китайцы не хотели принимать большее количество русских в Манчжурию. Владивостокское правительство всё ещё находилось в руках земской коалиции, которая не была заинтересована в приходе белых военных частей в Приморье, боясь, что это скомпрометирует её попытку окончить Гражданскую войну. Японцы боялись, что присутствие 25.000-30.000 русских солдат в регионе, где они решили оставаться для защиты японских интересов после инцидента в Николаевске (37), нарушит соотношение военных сил в Приморском крае. Потребовались длительные международные переговоры, чтобы разрешить каппелевцам и другим беженцам из армий Колчака вернуться на русскую землю, формально как частным лицам, а на практике в качестве бойцов войсковых частей, расквартированных по всей территории Приморского и Хабаровского краёв. Там, под японской защитой, они задержались ещё на два года, служа различным часто менявшимся владивостокским правительствам, конкурировавшим за обладание политической властью с Дальневосточной республикой, в которой господствовали большевики (38). В 1922 году в конце октября, когда Москва, наконец, укрепила свою власть по всей Сибири, и когда японцы решили оставить Приморье, остатки белых армий начали массовый исход в Китай и Корею вместе со своими семьями и тысячами поддерживавших их гражданских соотечественников. Некоторые покинули Родину морем, некоторые пешком, некоторые по железной дороге, иногда без препятствий и преследования, а иногда прорываясь с тяжёлыми боями до самой границы, в большинстве случаев оставляя Родину навсегда.

Они злоупотребили гостеприимством Приморья. Для огромного большинства участников Белого движения Гражданская война окончилась двумя годами раньше. 1921 и 1922 годы были по существу постскриптумом, в течение которого большевики постепенно устанавливали советскую власть по всей Сибири, временами мирным путем, временами силой оружия. Для ветеранов колчаковских армий и правительства их двухлетнее пребывание на Дальнем Востоке являлось периодом принятия желаемого за действительное в отношении прочности их пребывания в последнем бастионе антибольшевистской оппозиции на русской земле. Немногие думали, что они смогут обосноваться на постоянное жительство в Приморье, несмотря на то, что большинство продолжали следовать линии наименьшего сопротивления, служа находившемуся у власти правительству. Это казалось легче, чем сняться с места и переезжать в новые, далёкие страны. Смелое предприятие, начатое ими на Волге, на Урале и в Сибири окончилось неудачей, но участникам белого движения в Восточной России и в Сибири было трудно признать, что Владивостокский период был заключительным действием печальной трагедии, постигшей Россию. Они всё ещё не смирились ни с ролью, которую они в ней сыграли, ни с обстоятельствами, способствовавшими краху прежней России.

ПРИМЕЧАНИЯ К ГЛАВЕ ДЕСЯТОЙ

1. Акинтьевский. Командирование генерала Лохвицкого в тыл. Неопубликованные мемуары. С.7. БАКУ.

2. Там же.

3. Подробности, относящиеся к Политическому Центру в Иркутске, его приходу к власти и его замене Военно-Революционным комитетом, контролируемым большевиками, см.: Smele. Civil War in Siberia. P.570-580. 622-626. 648-653.

4. Petroff. Where Did the Russian Gold Go?

5. Fleming. P.198.

6. Спирин. Разгром армии Колчака. С.278.

7. ГАРФ. Ф.143, Op. 14. Д.24.

8. Протокол от 1 марта 1920 года. Opisy Dokumentu. tykajicich se predani ruskeho statniho zlateho pokladu na stanici Irkutsk. 1 Bzesna 1920. ЦАЧР.

9. Там же.

10. Varneck and Fisher.

11. Fleming. P.205.

12. Петров. Роковые годы. С.231-232.

13. Спирин. Разгром армии Колчака. С.276.

14. Петров. Роковые годы. С.234.

15. Varneck and Fisher. Р.222. Основан на опубликованном отчёте Чуднов-ского в журнале Советская Сибирь и «Последние новости», № 1447, 17 февраля 1925 года.

16. Занкевич. С. 154.

17. Парфёнов. С.118-119.

18. В.О. Johnson to Н.Н. Fisher. May 18. 1931 in: VarneckandFisher. P.216.

19. Janin. Ma mission en Siberie 1918-1920.

20. Мельгунов. Трагедия адмирала Колчака. Т.IV. С. 142-146.

21. Ратман-Гун. Выдача адмирала Колчака. С. 174.

22. Там же.

23. Сироткин В. Г. Вернётся ли на Родину российское золото? //Знамя. № 8. Август 1992.

24. Смирнов. С.308-317.

25. А. А. Ширьямов в книге: Спирин Л. М. Разгром Колчака. — Москва, 1969. С.276.

26. Trotsky Archive. Harvard University, bMS Russ 13. Цитируется no: Pipes. P. 118.

27. Петров. От Волги до Тихого океана. С. 149.

28. Там же.

29. Подробности о каппелевцах и об их прибытии в Читу, см.: 1) Петров. Роковые годы. С.251-260; 2) Щепихина. Каппелевцы в Чите в 1920 году. АФГИР; 3) Акинтьевский. Забайкалье: прибытие каппелевской армии и обстановка на Дальнем Востоке. БАКУ.

30. Колобов. Борьба с большевиками на Дальнем Востоке. Гл.XXVI. С.2. АФГИР.

31. Дополнительную информацию о меняющихся правительствах Владивостока, см.: Canfield F. Smith.

32. Колобов. Hi.XXVI. С.2-3. АФГИР.

33. Доклад генерала Войцеховского. РГВА, ГАРФ. Ф.39532. Д. 13.

34. См. Приложение II.

35. Петров. От Волги до Тихого океана. С. 186.

36. Сироткин. Золото и недвижимость России за рубежом. — Москва, 1997.

37. В действительности ряд инцидентов, приведших в марте 1920 года к убийству сотен японских граждан в Николаевске партизанами под командованием Якова Тряпицина.

38. См. Canfield F. Smith.



Обновлено 02.07.2011 14:30
 
 

Яндекс.Метрика

Рейтинг@Mail.ru