Home Книги Еще книги Упущенные возможности. Гражданская война в восточно-европейской части России и в Сибири, 1918-1920 - Глава вторая. ТРЕВОГА В МОСКВЕ, НЕУВЕРЕННОСТЬ ЗА РУБЕЖОМ

Упущенные возможности. Гражданская война в восточно-европейской части России и в Сибири, 1918-1920 - Глава вторая. ТРЕВОГА В МОСКВЕ, НЕУВЕРЕННОСТЬ ЗА РУБЕЖОМ PDF Печать E-mail
Автор: С.П. Петров   
01.07.2011 20:31
Индекс материала
Упущенные возможности. Гражданская война в восточно-европейской части России и в Сибири, 1918-1920
ПРЕДИСЛОВИЕ
Глава первая ВООРУЖЁННОЕ ВОССТАНИЕ
Глава вторая. ТРЕВОГА В МОСКВЕ, НЕУВЕРЕННОСТЬ ЗА РУБЕЖОМ
Глава третья РАННИЕ НАДЕЖДЫ
Глава четвёртая. ГРАЖДАНСКАЯ ВОЙНА ВНУТРИ ГРАЖДАНСКОЙ ВОЙНЫ
Глава пятая. ДИКТАТУРА ТОРЖЕСТВУЕТ
Глава шестая. В ТЫЛУ
Глава седьмая НАДЕЖДЫ НА ПОБЕДУ
Глава восьмая. ЛОЖНЫЙ ОПТИМИЗМ
Глава девятая. НАЧАЛО КОНЦА
Глава десятая ИЗМЕНА И БЕГСТВО
Заключение. ПРИЧИНЫ ПОРАЖЕНИЯ И УПУЩЕННЫЕ ВОЗМОЖНОСТИ
ЭПИЛОГ
ХРОНОЛОГИЯ*
Все страницы

 

 

Глава вторая. ТРЕВОГА В МОСКВЕ, НЕУВЕРЕННОСТЬ ЗА РУБЕЖОМ

1

Весть о чехословацком восстании достигла Москвы ранним утром 27-го мая, о захвате Пензы — днём позже. Падение Пензы было особенно обескураживающим известием для большевистских руководителей. Расположенная лишь в семистах километрах от столицы, Пенза могла служить аванпостом для прямого нападения на Москву. Пока в Москве гадали о том, что могло произойти в дальнейшем, Совет народных комиссаров (СНК) взвешивал возможные варианты действия, и в последующие двадцать четыре часа ответил двумя критическими мерами. 28-го мая СНК объявил военное положение, а на следующий день издал директиву о призыве на военную службу. Опасаясь общегородских беспорядков в Москве, Ленин возложил вину за объявление военного положения на «эсеров, на сибирских белогвардейцев, на донских казаков, на восстание в Саратовской губернии и на злобную агитацию контрреволюционеров» (1), на всех и вся, кроме Чехословацкого легиона. Совершенно не ясно, почему он предпочёл исключить легион из списка врагов. Можно лишь предположить, что он всё ещё надеялся уладить отношения с чехами.

Имелось полное основание для тревоги, даже без известия о чехословацком восстании. Трудно сказать до какой степени оно действительно склонило Ленина в сторону того, что со временем стало известно как «военный коммунизм». В советских архивных собраниях в ЦК партии или СНК явно отсутствуют достоверные данные о событиях, действительно имевших место в последние дни мая 1918 года. Наличествуют лишь указы и декларации, но и они вызывают сомнения, не приложил ли кто-то к ним руку для будущих пропагандистских целей. Совершенно очевидно лишь то, что к концу мая большевистские руководители пришли к решению ввести в стране военное положение для защиты режима, установленного в результате октябрьского переворота 1917 года. Ухудшение экономического положения, растущее политическое недовольство в столице, восстания на юге страны и военная ситуация, вызванная чехословацким восстанием, требовали безотлагательной милитаризации регионов, находившихся всё ещё под контролем большевиков.

Экономическое положение в стране ухудшалось с каждым днём. Производство муки сокращалось, и в Москве ежедневно выстраивались очереди за хлебом. На железнодорожных станциях мешочники продавали еду по ценам во много раз выше, чем несколько месяцев раньше. В конце мая несколько городов по железнодорожной линии от Пензы до Новониколаевска (Новосибирска) всё ещё находились под контролем большевиков, но это не могло длиться долго. К середине июня все продовольственные районы к востоку от Волги уже были отрезаны от центральной России в связи с захватом железной дороги чехами и появлением антибольшевистских правительств на Волге и в Западной Сибири. По мере уменьшения снабжения городского населения продовольствием война между городом и деревней возрастала, вызывая вооружённое сопротивление крестьянства продотрядам, направленным для реквизиции зерна. В некоторых районах центральной России это сопротивление превращалось в массовые жакерии, длившиеся неделями. Продовольственное положение становилось настолько отчаянным, что для избежания голода следующей зимой большевикам предстояло вновь отвоевать все продовольственные районы до наступления осени.Несмотря на суровость большевистского режима, протестующая интеллигенция продолжала оспаривать политику нового правительства. Даже левые эсеры, наиболее ценные союзники Ленина в правительстве, начинали сомневаться в правильности действий своих большевистских союзников. До сих пор только священники, правительственные чиновники, землевладельцы и офицеры испытывали на себе всю жестокость большевистских репрессий. С возрастанием кризиса ЦК начал обращать внимание на интеллигенцию. В своём дневнике за 31-е мая И.Ю. Готье, сорокачетырёхлетний профессор истории Московского университета и помощник директора Румян-цевского музея, заметил: «Военное положение опять привело к закрытию всех так называемых буржуазных газет и многим арестам. Среди арестованных вчера были кадеты, собравшиеся в кадетском клубе» (2). По мере того, как перспективы на собственное выживание становились менее вероятными, бегство из Москвы и Петрограда стало основной заботой людей, в особенности интеллигенции. Те, кто имел деньги и родственников в провинции или готов был рискнуть путешествовать с фальшивым паспортом, бежали из столиц в деревню, Европу, на Волгу или Дон. К середине июня исход достиг огромных размеров, забив все железные дороги беженцами из Москвы и Петрограда.

В ответ на эсеровское восстание в Самаре Москва прикрыла все умеренные небольшевистские революционные партии. 14-го июня, обвинив меньшевиков и всех умеренных эсеров в контрреволюции, Центральный Исполнительный Комитет (ЦИК) изгнал их из всех центральных и местных советов. Комментируя указ об их изгнании и вспоминая террор Французской революции, Готье заметил 15-го июня: «Весть об арестах среди меньшевиков и эсеров, и роспуск ЦИК'а показывает, что чернь продолжает пожирать друг друга» (3). Но он ошибался — пожирание было более односторонним в России, чем во времена Французской революции, т. к. большевики глотали буквально все оппозиционные партии, создавая себе монополию в советах и правительстве.

Но основная задача была несомненно военной. Большевистское руководство и старшие сотрудники аппарата имели достаточный опыт в политических делах, однако их военные знания были в лучшем случае элементарными и находились под влиянием марксистских взглядов, противоречивших установившимся концепциям военной организации. Для того, чтобы остановить распространение антибольшевистских правительств, устранить угрозу чешского военного удара в направлении Москвы и вернуть продовольственные районы восточной части европейской России и Сибири, советскому правительству нужна была армия. Оно не могло далее полагаться на латышские полки, добровольческие военные формирования и различные международные отряды, состоявшие из военнопленных. Ему нужна была профессиональная Красная армия под командованием профессиональных командиров. Первая попытка создания такой армии закончилась полным провалом. Триумвират в составе Н. Крыленко, Н. Подвойского и Р. Дыбенко, ведавший комиссариатом по военным делам, потерпелполную неудачу в деле создания добровольческой рабоче-крестьянской Красной армии. Старая императорская армия буквально умерла, оставив за собой различные штабы, ликвидационные комиссии и демобилизационные отделы, дававшие временную работу кадровым армейским офицерам. Красные добровольческие отряды и вновь набранные интернациональные бригады, возникшие вместо старой армии, были просто не способны справиться с военными требованиями новой республики. Только после того, как Троцкий был назначен Комиссаром по военным делам, какое-то подобие военного порядка и организованности стало появляться в центральных фронтовых штабах и различных частях.

Подход Троцкого был новаторским и шедшим вразрез со всеми предписаниями марксистской организации. Убеждённый, что Красную армию невозможно будет создать без помощи военных специалистов, Троцкий обратился за помощью и получил её от ряда бывших старших царских офицеров. Огромную помощь оказал ему генерал М.Д. Бонч-Бруевич, брат ветерана-большевика, управляющего делами СНК, человека, близкого к Ленину. Будучи не особенно способным в военном отношении гвардейским офицером, Бонч-Бруевич занимал несколько старших штабных должностей в старой армии, которые позволили ему установить тесные контакты с высшим командованием царской армии. Откликнувшись на призыв Троцкого, Бонч-Бруевич помог ему завербовать группу старших военных специалистов, положивших начало организации Красной армии. На основе их рекомендаций Троцкий начал строить новую армию, состоявшую из девяноста дивизий, насчитывающих один миллион штыков, с соответствующим штатом из бывших царских офицеров с высшим военным образованием, окончивших Императорскую Военную академию (4). Разбитая на шесть военных округов, каждый со своими отделами снабжения, военной подготовки и пропаганды, новая армия была подотчётна центральной администрации в лице Всероссийской главной штаб-квартиры в Москве. Красная армия управлялась из центра, но это не означало, что дезертирствам пришёл конец. В действительности, как мы уже увидели, штаб одного из новых военных округов, а именно волжского, с центром в Самаре, перешёл на сторону КОМУЧ'а, развернув Народную армию на Волге в поддержку чешскому восстанию.

Согласно советским историческим источникам, 8.000 генералов и офицеров добровольно поступили на службу в Красную армию в первые месяцы 1918 года, — достаточное количество для замещения штабного персонала и укомплектования двадцати дивизий численностью в десять тысяч штыков каждая. К ноябрю 1918 года призыв, в соответствии с Декретом об обязательной воинской повинности, увеличил общую численность бывших офицеров императорской армии до 22.295 человек, а к концу Гражданской войны до 48.409 (5). Многие вступали в Красную армию добровольно, т. к. получали заверения в том, что будут использованы только против внешнего врага, но, начиная с Декрета об обязательной воинской повинности, вопрос решался большей частью местом жительства. Офицеры, проживавшие вне сферы большевистского контроля, могли вступать в Белую армию или вовсе отказываться от службы, но для тех, кто жил в центральной России, не было иного выхода, кроме службы в Красной армии. Некоторые офицеры избегали этой службы или попросту дезертировали; однако к концу 1918 года это стало невозможным. Чека и Комиссариат по военным делам следили за офицерством, угрожая виновному заключением и арестом членов его семьи (6). Также как в Национальной гвардии во времена Французской революции, большинство офицеров, проживавших в районах занятых большевиками, выбирало линию наименьшего сопротивления, присягая защищать революционное отечество и новый порядок.

Вербовка рядового состава также создавала проблемы. Многие солдаты добровольно вступали в Красную армию потому, что она обеспечивала питание и службу в условиях существовавшей тогда безработицы. Многие новобранцы были отбросами русского общества; непокорные юноши и политизированные солдаты-фронтовики, которых трудно было обучать и вести в бой. Среди них часто встречались дезертиры, особенно в тех частях, где не было компетентных командиров и политических руководителей. Добровольцев не хватало, и главному командованию приходилось удовлетворяться набором новобранцев, что не приносило положительных результатов, особенно на ранних стадиях военного строительства Красной армии. Новобранцы поступали почти исключительно из крупных городов. Крестьянство в равной мере уклонялось служить и у красных и у белых, ревностно оберегая свою заново завоёванную свободу против попыток принуждения со стороны вербовщиков с обеих сторон.

Споры, касавшиеся использования военных специалистов, осложняли работу, связанную с военным строительством. Многие большевистские деятели, глубоко порицая назначение бывших царских офицеров на командные должности в Красной армии, упрямо утверждали, что это идёт вразрез принятой большевистской практике выбора руководителей, а не их назначения сверху. Чтобы успокоить большевистское руководство и гарантировать политическую надёжность военспецов, Троцкий с благословения Ленина создал особую должность «военного политического комиссара», который должен был действовать, по его словам, как «железный корсет» над профессиональными военными, требуя от них безоговорочного повиновения советской власти. Советские историки преувеличивают эффективность комиссаров, рисуя идеальную картину мудрых, бескорыстных и трудолюбивых политработников, без которых воинские подразделения не могли функционировать удовлетворительно в мирное время и достичь поставленных перед ними военных целей во время войны. Несомненно, были исключительные комиссары, действовавшие рука об руку с профессиональными военными начальниками, но огромное большинство, особенно в 1918 году, были полуграмотными рабочими и крестьянами, или политическими агитаторами, вмешивавшимися в дела военного командования и безжалостно устранявшими тех командиров, которых они считали политически ненадёжными. На Первом Всероссийском Съезде военных комиссаров в июне 1918 года Троцкий однозначно их инструктировал: «Если комиссар замечает, что военный руководитель представляет опасность для революции, он имеет право действовать безжалостно в отношении контрреволюционера, включая применение смертной казни» (7). Неслучайно, много лет спустя после победы во Второй мировой войне, маршал Жуков, будучи министром обороны Советского Союза, пытался освободиться от «железного корсета» в Красной армии, но в конечном итоге лишился своего поста и был исключён из Политбюро КПСС (8).

Нехватка добровольцев, трудности с призывом на военную службу и продолжавшиеся споры по поводу использования царских офицеров в качестве военспецов сильно задерживали строительство Красной армии. Без преувеличения можно сказать, что в мае 1918 года Красная армия существовала только на бумаге. За исключением подразделений на фронте, противостоявших германской армии, и латышских стрелков, это был сброд, состоявший из недавно демобилизованных добровольцев, большевистских полувоенных формирований, команд военнопленных и различных партизанских отрядов. В 1918 году латышские стрелки играли особенно важную роль в Красной армии. Завербованные первоначально в 1915 году в качестве добровольческого корпуса, к 1917 году они выросли до восьми полков и 30.000 бойцов, боготворивших Ленина и видевших в большевистском обещании самоопределения залог свободной Латвии. Ленин доверял им больше, чем русским красногвардейцам, причём в качестве боевой части они во многом напоминали нацистских штурмовиков, выполняя большинство опасных заданий, связанных с безопасностью страны, включая охрану Кремля и лично Ленина.

Не имея достаточно войск для своей защиты, «социалистическое отечество» было в явной опасности со всех сторон. Следовательно, главная задача Троцкого состояла в проведении массовой мобилизации. Сто восемьдесят тысяч человек, составлявших регулярную Красную армию ранним летом 1918 года (9), никак не могли защитить границы России и одновременно справиться с увеличивавшимся количеством внутренних восстаний. Троцкому потребовалось целых три месяца уговоров, давления и пропаганды для создания Красной армии, способной справиться с чехословаками и отрядами Народной армии, действовавшими в районе средней Волги. В далёкой Сибири эта задача была безнадёжной. Ни Троцкий, ни большевистское подполье в Сибири не могли даже мечтать о восстановлении сибирских красногвардейских отрядов. Они были жестоко подавлены чехословаками и белыми. Единственная надежда Троцкого была на рост пробольшевистского партизанского движения в Сибири, но оно превратилось в значительную силу лишь к середине 1919 года.

Для Советской республики и её большевистских руководителей первая половина 1918 года, несомненно, была наиболее напряжённым и опасным периодом их существования. На этом этапе углублявшейся революции, Москве также пришлось подавить два неожиданных восстания, поднятых против советской власти. Обеспокоенные сотрудничеством Ленина с Германией и деспотичным поведением комиссаров, левые эсеры осудили большевистское правительство и покинули Всероссийский съезд советов, заседавший в течение первой недели июля. Левые эсеры всегда рассматривали Брестский мир, как временное перемирие или, выражаясь их языком, временную «передышку», которая с укреплением революции должна была привести к новому объявлению войны Германии. 6-го июля два сомнительных политработника, сочувствовавших левым эсерам, проникли с фальшивыми документами в германское посольство в Москве и убили германского посла графа Мирбаха. Убийство Мирбаха вызвало широкие беспорядки по всей Москве, угрожая превратиться в полномасштабное восстание. Беспорядки были подавлены за двадцать четыре часа латышскими стрелками, расквартированными в Москве, но, несмотря на панику в ЦК партии и разрушения в городе, события шестого июля оказали практическую помощь большевикам. Утверждая, что убийство германского посла и московские восстания были частью спланированной левоэсеровской попытки свергнуть правительство, Ленин использовал их для разрыва с левыми эсерами и достижения своей давней цели — установления однопартийного режима в России (10).

Более серьёзное антибольшевистское восстание вспыхнуло в тот же день в Ярославле и двух других городах к северо-востоку от Москвы. Организованное известным бывшим террористом и новообращённым патриотом Борисом Савинковым, восстание имело целью установление северного стыка для будущего соединения союзных и белых подразделений, двигавшихся на юг из Архангельска, с частями Народной армии и Чехословацким легионом, воевавшими на Средней Волге с большевиками. Восстания в Рыбинске и Муроме были быстро ликвидированы, однако превосходная организованность и упорство ярославского восстания захватили большевиков врасплох. Шесть тысяч его участников, включая офицеров, крестьян, рабочих и студентов под командованием полковника Генерального штаба А. П. Перхурова, продержались в течение шестнадцати дней, до тех пор пока центр города не был снесён с лица земли интенсивным артиллерийским огнём и бомбами с воздуха (11).

С точки зрения общего хода событий, оба восстания не имели существенного значения для исхода Гражданской войны в России. Восстание левых эсеров в Москве больше походило на романтический протест против большевиков, с которыми они были союзниками с 1917 года, чем на организованную попытку свергнуть Ленина и большевистский режим. Восстание в Ярославле было тщательно спланировано Савинковым и вдохновлено беспорядками в Москве.

Однако оно было предпринято слишком рано, чтобы иметь значительный военный результат. Основной контингент экспедиционного корпуса союзников высадился в Архангельске только в августе, когда полковник Каппель, совместно с передовыми частями Чехословацкого легиона и Народной армии, был ещё слишком далеко. Ярославское восстание было несвоевременной операцией и не оказало существенного влияния на развитие событий на Восточном фронте. В это время главным противником большевистского режима был Чехословацкий легион и порождённые им антибольшевистские правительства на Волге и в Сибири. Описывая несколько лет спустя военные события на Волге, Троцкий заметил со значительной проницательностью: «Если бы чехословаки даже не существовали, их следовало бы изобрести, т. к. в мирных условиях нам никогда бы не удалось за короткое время сформировать сплочённую, дисциплинированную, героическую армию» (12).

Московское и ярославское восстания привели к изгнанию левых эсеров из всех жизненно важных органов советской власти, оставив большевиков единственными хозяевами политической власти в центральной России. До восстаний разные мнения ещё допускались; выдающиеся революционеры-небольшевики продолжали иметь определённую степень свободы в высказывании своей точки зрения. Беспорядки в Москве и восстание в Ярославле привели до тех пор допустимую терпимость к концу, положив начало однопартийной монополии, продлившейся почти до самых последних дней существования Советского Союза (13). Созданная политическая монополия оттолкнула нескольких бывших офицеров царской армии с левоэсе-ровскими взглядами от сотрудничества с Лениным и предоставила им возможность поднять оружие против большевиков. Десятого июля подполковник Генерального штаба М.А. Муравьёв, которому Ленин поручил командование Красной армией на Восточном фронте, перешёл на сторону белых, угрожая соединиться с Каппелем и двинуться на запад, чтобы освободить Москву. Не будь его измена обнаружена местными властями, Муравьёв привёл бы с собой тысячи бойцов для пополнения рядов антибольшевистской армии КОМУЧ'а. Другой полковник Генерального штаба В. К. Махин, служивший в Красной армии, сдал Уфу чехословакам и ушёл на Волгу для организации сопротивления большевикам на хвалынско-вольском участке фронта. В отличие от грандиозной попытки Муравьёва переход Махина на сторону белых оказался очень ценным поступком для правительства КОМУЧ'а. Организуя антибольшевистское сопротивление на хвалынско-вольском участке Волги, Махин обеспечил крайне необходимый заслон против частей Красной армии, действовавших к югу от Самары.

Наиболее трагическим и скорбным результатом июльских восстаний в Москве и Ярославле явилось установление красного террора. Большевики всегда одобряли использование террора в качестве части марксистской доктрины о классовой борьбе, которая гласит, что один класс всегда навязывает свою волю другому через организованную систему насилия. В ноябре 1917 года Ленин одобрил террор, сказав: «Как можно осуществить революцию без стрельбы?» (14). Троцкий развил этот тезис на заседании ЦИК'а, подчеркнув, что «не более, чем через месяц, террор примет очень яростную форму по примеру французской революции» (15), а в июне 1918 года основатель ВЧК Феликс Дзержинский сделал решающий шаг, назвав террор «абсолютной необходимостью во время революции» (16).

До июльских восстаний были отдельные вспышки террора — случайные расстрелы и эпизоды крайней жестокости, вызванные развалом центральной власти, но без организованной массовой резни, элегантно именуемой большевиками «пролетарской справедливостью во имя революции». Несмотря на поджигательскую риторику большевистской пропаганды, призывавшей к «беспощадной ликвидации буржуазии и её наёмников», ЧК и ревтрибуналы воздерживались от массовых арестов и казней. Июльские восстания всё изменили. В ночь с 11-го на 12-е июля десять армейских офицеров были расстреляны по приказу ВЧК в Москве. За последнюю неделю июля 350 участников ярославского восстания, большинство из них офицеры, были казнены в соответствии с решением специальной следственной комиссии, сформированной для расследования ярославского восстания. Распространяясь далее по стране, одна массовая казнь следовала за другой. Покушение на жизнь Ленина 30-го августа 1918 года, ложно приписываемое советскими историками и большевистской пропагандой Ф. Каплан (17), и убийство Урицкого — главы петроградского ЧК — вызвали пятьсот казней лишь в одном Петрограде. Жертвами режима становились священники, офицеры, бывшие чиновники императорского правительства и служащие местной власти, непокорные крестьяне и горожане. Хулиганский разгул, сопровождаемый арестами, резнёй и расстрелами, продолжался до тех пор, пока красный террор не был официально узаконен Советом народных комиссаров 5-го сентября 1918 года. Были попытки ограничить эксцессы ВЧК и ревтрибуналов, но они неизменно заканчивались неудачей, потому что Дзержинский и его помощники в ЧК никогда не стеснялись утверждать, что «террор был нам навязан контрреволюцией» (18). Инерция, созданная казнями, последовавшими после июльских восстаний, была слишком мощной, чтобы её можно было остановить или ограничить цивилизованными дебатами и правительственными распоряжениями. В конечном итоге начальные вспышки террора вылились в общепринятую культуру безумных преследований, пережившую Гражданскую войну и превращенную Сталиным в тридцатые годы во внушавшую страх всеобщую жестокую бойню.

Рост красного террора не останавливал набор военспецов. Оба явления шли рука об руку, причём с течением времени всё больше и больше офицеров вступали в Красную армию. Оставшись в районах, находившихся под большевистским контролем, и подавленные возраставшим красным террором, многие царские офицеры, которые до июльских восстаний надеялись избежать службы в Красной армии, принимали «патриотическую присягу», выработанную Троцким, и присоединялись к быстрорастущей Красной армии. География и угроза репрессий разделили русский офицерский корпус на два противостоящих блока, служивших разным хозяевам. Офицеры, находившиеся вне зоны советского контроля, могли примкнуть к своим коллегам-офицерам в белом движении, эмигрировать за границу или попытаться переждать Гражданскую войну где-нибудь в безвестности. Офицеры, находившиеся в центральной или западной частях России, были вынуждены служить в Красной армии. Численность той и другой групп остаётся неизвестной, хотя обычно признают, что по крайней мере двадцать пять процентов офицеров, оставшихся в живых после Первой мировой войны, в конечном итоге оказались на службе в Красной армии.

2

Для англичан и французов весть о чехословацком восстании тоже явилась неожиданным шоком. С расширением германского весеннего наступления на западном фронте в 1918 году Великобритания и Франция начали серьёзно обсуждать вопрос о том, как им лучше использовать Чехословацкий легион для укрепления своих войск на фронте. События на Волге резко изменили их первоначальное решение. Совершенно неожиданно им пришлось пересмотреть свои варианты и выработать новый совместный военный план действий с чехословаками. Выработка такого плана привела обе державы к излишним задержкам действий и напряжённому соревнованию по поводу их политических отношений с Россией.

С самого начала обсуждений вопроса о будущем Чехословацкого легиона французы отдавали предпочтение его переброске на западный фронт через Владивосток. Их отношения с чехословацким руководством были намного теснее, чем у англичан. В 1917 и начале 1918 годов они открыто поддерживали легион, помогая ему в подготовке и деньгами. Французские офицеры, прикомандированные к чешским дивизионным и полковым штабам, отправляли благоприятные сообщения о готовности чехов воевать с немцами, причём не было никаких видимых серьёзных проблем с интеграцией чешских частей во французские армейские формирования на Западном фронте, поскольку легион был создан по образцу французской армии. Однако в более широком стратегическом смысле истинная позиция Франции насчёт того, как им поступить с легионом, была сложней, чем сами французы готовы были признать. В период между 31-м марта, когда немецкий генерал Людендорф начал весеннее наступление, и 26-28 мая, когда чехи захватили Челябинск и Пензу, французы, несомненно, могли бы использовать Чехословацкий легион для укрепления своих позиций на Марне и Сомме, но это не являлось их единственной заботой. Важным вопросом для французов была конкуренция с Англией за влияние в России. Для французов легион являлся их приёмным ребёнком, и они опасались, что его переброска на западный фронт приведёт к потере их превосходства в России и уменьшению их международного престижа в соревновании с Великобританией. В силу этого они не возражали против того, чтобы оставить часть легиона в России для создания восточного фронта против немцев (19). Такая двойственность мышления осложняла англо-французские отношения, но выполняла важную цель, позволяя французам идти на компромисс.

Британская позиция была более твёрдой. Военное министерство страны не считало, что участие двух или трёх чешских дивизий на стороне союзников может изменить положение на Западном фронте, в особенности после прибытия свежих американских войск. Оно, кроме того, сомневалось в моральном духе и боеспособности Чехословацкого легиона. Англичане не могли забыть то тяжёлое положение на винницко-могилёвском участке Восточного фронта, в которое попала румынская армия в январе 1918 года, когда чехословаки отказали румынам в поддержке. Кроме того, у них не было достаточного количества транспортных средств на Дальнем Востоке и в Индийском океане для перевозки пятидесяти тысяч чехословацких солдат из Владивостока во Францию. Британцы планировали высадить войска в Архангельске для защиты своих жизненно важных морских путей и северных железнодорожных узлов, соединяющих Архангельск с центральной Россией. Для этого им нужна была поддержка чехословаков против германских и финских национально-освободительных сил, угрожавших северной части России с позиций в северной Финляндии. Жизненные интересы Британской империи, вероятно, тоже играли определённую роль. Опасаясь германского проникновения на восток в сторону Индии, англичане, несомненно, предпочитали усилить союзные войска на Восточном фронте, особенно на Украине и на Кавказе, чем вводить в бой дополнительные войска на Западном фронте. Лорд Керзон, председатель Восточного комитета британского Кабинета министров в особенности поддерживал политику укрепления Кавказа для защиты британских имперских интересов в Индии и Малой Азии. Учитывая все факторы, британцы, безусловно, предпочитали оставить, по крайней мере, часть Чехословацкого легиона в России (20).

Противоречивые сообщения из России и рекомендации французских и британских специалистов по русским вопросам осложняли переговоры. Особый вред приносило соперничество между Брюсом Локкартом, специальным британским представителем, командированным в Москву английским министром иностранных дел Артуром Бальфуром для ведения дел с большевиками, и генерал-майором Ноксом, бывшим старшим британским представителем при Ставке до Октябрьского переворота. Несколько наивный и импульсивно настроенный в пользу большевиков, Локкарт был убеждён, что Ленин со временем порвёт отношения с немцами и поручит Красной армии восстановить Восточный фронт. Придерживаясь этого мнения, он засыпал британское Министерство иностранных дел телеграммами, в которых он настойчиво убеждал Великобританию не выносить быстрого решения, которое могло бы быть отменено позже. Нокс более реалистично и дальновидно оценивал события в России. Видевший собственными глазами развал русской императорской армии в качестве британского представителя при Ставке, он настаивал на ускоренной интервенции союзников с помощью Чехословацкого легиона, даже если бы это означало переброску союзных войск в центральную часть России без согласия Москвы. Несоответствие их рекомендаций достигло полного абсурда, когда Нокс в своём широковещательном меморандуме, названном «Задержкой на Востоке», резко осудил Локкарта за его пристрастное отношение к большевикам и за нежелание поверить в боеспособность Чехословацкого легиона (21). Французские оценки также мало помогали. В своих докладах в Париж, генерал Лавернь, находившийся в Москве, и французские представители в русских городах, расположенных вдоль Транссибирской магистрали, беспрестанно говорили о желании чехословаков помочь своим французским братьям одержать победу над презираемыми «бошами», неизменно советуя Парижу перебросить весь легион как можно скорей на Западный фронт через Владивосток (22).

В этой атмосфере противоречивых докладов, задержек и взаимных обвинений французы и англичане, наконец, выработали компромиссное решение. 2-го мая на совещании в Аббвилле (Франция), на котором присутствовали как политические, так и военные представители Высшего Совета союзников, французы и англичане согласились разделить Чехословацкий легион на две части, с тем, чтобы перебросить одну половину во Францию через Владивосток, а вторую половину через Архангельск. По неясным причинам, им понадобилось ещё две недели для того, чтобы опубликовать своё решение. Англичане видимо тайно рассчитывали на выбор Архангельска как способ сохранить часть легиона в центральной России в поддержку союзным высадкам на севере.

В Вашингтоне и в Токио, весть о восстании чехословаков также была неожиданностью, но вероятно не такой шокирующей, как для французов и англичан, т. к. США и Япония были менее заинтересованы в восстановлении Восточного фронта против Германии. Тем не менее, они тоже признавали, что чешское и антибольшевистское восстания теперь заставят их изменить свою политику в отношении России, вовлекая их глубже в её внутренние дела.

До восстания чехословаков политика США в отношении России и произошедшей в ней революции оставалась относительно постоянной. Президент Вильсон был противником идеи интервенции союзных войск в Сибири. Он явно находился под влиянием полковника Робинса, представителя Американского Красного Креста в Москве и близкого друга Троцкого, который подобно Локкарту также недооценивал степень большевистской двуличности в отношении союзников. Вильсон был убеждён, что любая форма интервенции с американским участием рассматривалась бы американской общественностью как контрреволюционная и «могла бы играть на руку врагам России, в особенности врагам русской революции, к которой правительство Соединённых Штатов питает величайшую симпатию, несмотря на все несчастья и беды, которые она пока с собой принесла» (23). Японская позиция была двойственной и служила лишь собственным интересам Японии. Японцы тоже подчёркивали, что они не имеют намерений высаживать войска на Дальнем Востоке России, если такая операция не будет предпринята с полного согласия их союзников, но оставляли за собой право предпринять односторонние действия при возникновении необходимости защитить собственные интересы.

Случай для односторонней японской акции представился в первую неделю апреля 1918 года, когда группа буйных красногвардейцев ворвалась в контору японской судоходной компании во Владивостоке и открыла огонь после того, как кассир отказался выдать требуемые ими деньги. Три японских гражданина были ранены, причём один из них смертельно. Когда этот инцидент произошёл, четыре военных корабля союзников находились в российских водах у Владивостока: два японских крейсера, американский крейсер «Бруклин» и британский крейсер «Суффолк». Отношения между командирами союзных кораблей и Владивостокским Советом были напряжёнными и с каждым днём ухудшались. Это было вызвано общей обстановкой в городе, влиявшей на связи с внешним миром, и тем, что исполком Владивостокского Совета не мог обеспечить достаточную безопасность для союзных военных запасов, находящихся на складах городских причалов. С расстрелом японских граждан напряжение достигло наивысшей точки. На следующий день адмирал Като, командующий японскими ВМС в российских водах, приказал высадить 500 японских морских пехотинцев для «защиты жизни и имущества японских граждан» (24). Англичане последовали за японцами, высадив пятьдесят морских пехотинцев для охраны британского консульства (25). Союзники долго не задержались во Владивостоке. Встретив сильные возражения американцев и протесты из Москвы, они убрали свои военные силы из Владивостока в течение трёх недель. Троцкий использовал инцидент в качестве предлога для замедления переговоров с французами и англичанами по восстановлению Восточного фронта, но других последствий не было. Вскоре инцидент был забыт, хотя советские историки, следуя линии советской пропаганды, неверно назвали его началом активной интервенции союзников на русском Дальнем Востоке.

Между тем, французы продолжали настаивать на эвакуации легиона и с немалым высокомерием проталкивали идею совместной франко-японской операции в восточной Сибири в качестве отвлекающего маневра. Англичане решительно возражали против такой стратегии, настоятельно убеждая своих союзников, что японское военное наступление на запад через тысячи километров сибирского пространства было совершенно нереалистично. Они настаивали на том, что единственно разумная операция могла быть осуществлена через северные порты Мурманска и Архангельска. Находясь под влиянием невинного либерализма президента Вильсона и его веры в русскую революцию, а, также опасаясь японской экспансии на Дальнем Востоке, американцы продолжали противиться интервенции в любой форме. Японцы подтверждали политику односторонних действий для защиты своих интересов в Сибири и продолжали усиливать военную готовность своего экспедиционного корпуса вопреки значительной оппозиции со стороны более консервативных фракций своего правительства в Токио. Совещание в Аббвилле уладило вопрос о переброске всего Чехословацкого корпуса из России во Францию; тем не менее, ничего положительного из этого не получилось. С практической точки зрения политика союзников в отношении России продолжала оставаться в тупике.

Чехословацкое восстание полностью изменило положение дел в России. Внезапно центр возможной интервенции союзников сместился с периферии России на Волгу и в центральные губернии России. Неожиданно вспыхнувшее восстание было на самом деле объявлением войны большевикам. Ввиду этого, союзникам теперь надо было выработать единый план, совместимый с военными действиями легиона вдоль железнодорожной линии от Пензы до Владивостока. Но опять таки им было трудно принять быстрое решение. Глубокие различия в их национальных интересах, усугублённые озабоченностью по поводу общественного мнения в собственных странах, не способствовали объединению союзников особенно потому, что им стало ясно, что поддержка Чехословацкого легиона на российской территории привела бы их к прямому участию в гражданской войне в России.

Англичане и французы начали обсуждать вопрос о повторном открытии Восточного фронта только с середины мая. Проведение крупной военной операции независимо от русских сил стало возможным только после того, как они пришли к окончательному выводу, что Советская Россия не будет вновь вступать в войну с Германией и восстанавливать Восточный фронт. С целью начать широкомасштабную интервенцию они неохотно составили план, предусматривавший высадку союзного экспедиционного корпуса в Мурманске и Архангельске для удара по северной России против немцев и большевиков с помощью чехословацких формирований, подлежавших переброске в Архангельск для отправки на Западный фронт. Высадка планировалась на середину августа, но чехословацкое восстание сорвало график. К середине июня союзному командованию стало ясно, что требовалось более массивное и глубокое проникновение в Россию для воссоединения с Чехословацким легионом и недавно сформированными отрядами Народной армии через Котлас и северные волжские города. Стало ясно, что для того, чтобы интервенция была успешной, требовалась более тесная координация с Америкой и Японией.

К этому времени положение союзников на Западном фронте становилось критическим. 9-го июня немцы начали крупное наступление на Париж и их передовые части достигли точки, находящейся менее чем в шестидесяти километрах от французской столицы. Сделать что-нибудь более осязаемое для поддержки французов теперь стало еще более важным. Пытаясь изменить американскую позицию насчёт повторного открытия Восточного фронта и используя всевозможные аргументы по этому поводу, французы и англичане обратились лично к президенту Вильсону за помощью. Отвечая на их давление и на более сдержанные уговоры доктора Томаша Масарика, с которым у президента Вильсона были сердечные отношения, США постепенно смягчили свою позицию насчёт интервенции и согласились обеспечить ограниченную поддержку союзным высадкам на севере России. Америка также выразила согласие на совместную с Японией интервенцию в Восточной Сибири. Хотя памятная записка Вильсона об интервенции в Сибири была официально передана представителям союзников только 17-го июля, Япония была официально информирована об американском предложении 8-го июля (26).

Нет чёткого объяснения тому, как и почему президент Вильсон изменил своё мнение. В своей памятной записке он оправдывался тем, что хотел спасти легион от того, что он называл «ужасным вовлечением в злосчастную гражданскую войну» (27). Если это действительно было так, то призыв основывался на ложной информации, поскольку в июле 1918 года легион одерживал одну победу за другой. Госсекретарь США Лэнсинг, понимавший опасности большевизма лучше, чем Вильсон, называл американскую интервенцию «вопросом нашего долга» (28). Наиболее вероятной причиной американской интервенции было то, что Вильсон просто находил более приемлемым для себя лично дать ей моральное оправдание, всегда являвшееся для него самым важным условием нормального существования на международной арене. Американское общественное мнение и несколько наивный взгляд самого президента, что переворот в России является внутренним делом русских, сводило на нет необходимость более крупной помощи. Будучи озабочен тем, что японцы смогут использовать интервенцию для расширения их и так уже обширного влияния на Дальнем Востоке, Вильсон неохотно согласился на помощь, но решил ограничить её масштаб (29). Американская памятная записка отражала эту точку зрения, подчёркивая, что интервенция должна быть ограничена Восточной Сибирью и участием в ней не более 12.000 бойцов с каждой (американской и японской) стороны (30).

Памятная записка была послана с добрыми намерениями, но оказалась безрезультатной. Почти в течение четырёх недель японцы хранили молчание, а затем в декларации от 2-го августа подтвердили, что они тоже ограничивают своё участие Восточной Сибирью, но не согласны с предложением Вильсона относительно будущей численности войск. На следующий день без какого-либо уведомле-ния союзников и правительства белых, которое к тому времени заменило большевиков во Владивостоке, они начали высадку сваоей 12-й пехотной дивизии. В конечном итоге, три японских дивизии общей численностью в 70.000 человек были высажены во Владивостоке, заняв позиции в северной Манчжурии и восточной Сибири между Владивостоком и Иркутском (31).

Японская высадка войск фактически состоялась в один день с английским десантом. В попытке склонить американцев к участию в интервенции английское правительство объявило, что оно перебросит войска из Гонконга во Владивосток в начале июня. 25-й батальон Миддлсекского полка прибыл в бухту Золотой Рог 2-го августа и на следующий день высадился во Владивостоке под громкие приветствия местных белых русских войск и чешских частей (32). Через два дня прибыл батальон французской колониальной пехоты из Индокитая, а 16-го августа 27-й пехотный полк США в составе 53-х офицеров и 1.537 сержантов и рядовых. Через несколько дней высадился 31-й пехотный полк США в составе 46-ти офицеров и 1.375 сержантов и рядовых (33).

В девяти тысячах километров на запад в северной части России выдающийся британский военный генерал Фредерик С. Пул выcaдился в Архангельске второго августа с 870 солдатами французской колониальной пехоты. Он возглавлял экспедиционный корпус, который к концу года должен был объединить войска из США, Франции, Италии и Сербии общей численностью приблизительно в 14000 человек. Переворот, организованный коалицией эсеров, кадетов и русских офицеров 31 июля, изгнал большевиков из Архангельска и подготовил город для высадки союзных войск (34).

Известия о высадке быстро распространились, создавая впечатление, что интервенция началась всерьёз. Большевики, не теряя времени на то, чтобы обсудить высадку союзников, назвали интервенцию «заговором Антанты против свободолюбивого народа советской республики». Чехословацкий легион и антибольшевистские русские формирования, воевавшие в восточной части европейской России и в Сибири, преувеличивая важность этих высадок, рассчитывали на немедленную военную поддержку на фронте. Питаясь слухами и надеждами о крупномасштабной военной и политической помощи, гражданское население ожидало неминуемого падения большевистского режима. Однако, как будет видно из последующих глав, реальность была совершенно иной (35). Из интервенции ничего существенного не получилось. Она была плохо скоординирована и в конечном итоге не смогла достичь ни одной из своих целей. Она началась слишком поздно для того, чтобы восстановить Восточный фронт, и, будучи раздробленной, принесла больше вреда, чем пользы белому сопротивлению на Волге и в Сибири.

3

Описывая начальный период Гражданской войны в России, советские историки создают впечатление, что восстание чехословаков, приход к власти КОМУЧ'а в Самаре и Сибирского Временного правительства в Омске, а также интервенция союзников, являлись составными частями тщательно организованного заговора, включавшего союзников, чехословацкое командование и различные контрреволюционные группировки России, которые ещё с мая 1918 года старались задушить молодую советскую республику (36). Ленин первым обнародовал эту точку зрения, заявив, что «мы втянуты в систематическую, методическую и явно давно запланированную военную и финансовую контрреволюционную кампанию против Советской республики, которую все представители англо-французского империализма готовили месяцами» (37). Эта точка зрения, одобренная официальной доктриной Коммунистической партии, господствововала в течение почти семидесяти пяти лет существования Советской власти. Запёчатлённая в умах советских граждан годами пропаганды и принятая официальной советской историографией, она в значительной мере продолжает быть господствующей верой многих современных русских.

Для обоснования этой точки зрения советские историки приводят широкий спектр разрозненных и часто сомнительных данных (выдержки из решений союзных переговоров, перехваченные телеграммы, сведения о союзных кредитах, предоставленных Чехословацкому Национальному Совету на содержание легиона, информацию о тайной деятельности русских контрреволюционных группировок, информацию, приписывающую подстрекательство к бунту чехословацких войск их русскими офицерами и сведения о политических и военных контактах между антибольшевистскими оппозиционными группировками и союзными и чехословацкими представителями). Указывая на эти данные с максимальной убеждённостью в правоте коммунистической идеологии и с благословения Ленина, советские историки создали легенду о том, как злобные силы западного империализма старались задушить героическую и добродетельную республику во время первых лет её существования. Однако эта легенда никогда не была достаточно убедительной, и западные историки отмели её вообще, подчёркивая, что она настолько нелепа, что даже не требует подробного разбора.

Советская версия действительно абсурдна, но было бы ошибкой отвергать её свысока, не ответив по крайней мере на наиболее часто представляемые аргументы советской историографии. Отказ отвечать на необоснованные советские утверждения не помогает огромному большинству сегодняшних россиян, которым ещё предстоит полностью очиститься от обобщений, намеренно насаждённых пропагандой в историю Гражданской войны в России. Эти обобщения почти неизменно основаны на косвенных обстоятельствах. Они часто разнятся в деталях, но общая их канва в пользу «международного заговора» против Советской республики остаётся поразительно однообразной.

Во-первых, большинство советских историков настаивает, что деятельность Чехословацкого легиона в России оплачивалась французами частично в счёт того, что советские историки назвали «покупкой легиона». Это утверждение явно фальшиво. Финансирование легиона союзниками происходило почти исключительно во время пребывания легиона на Украине в 1917 году (38). Единственным свидетельством французской поддержки в мае 1918 года является телеграмма французского военного министра Жоржа Клемансо генералу Лаверню в Москве, отправленная 22-го мая за несколько дней до чехословацкого восстания, уполномочивая его предоставить кредиты чехословацким подразделениям, всё ещё находящимся в европейской части России. Эта нота не была приказом; она предписывала генералу Лаверню предоставить кредиты, «только если станет необходимым, поскольку части во Владивостоке существуют без дополнительной финансовой поддержки» (39). Ни эта телеграмма, ни другие французские и английские депеши за период с марта по май 1918 года не свидетельствуют о регулярном финансировании Чехословацкого легиона.

Более глубокий анализ показывает, что согласно договору между Лениным и Чехословацким Национальным Советом большевики оплачивали все расходы легиона во время его продвижения в направлении Владивостока. Однако советские историки находят удобным игнорировать это.

К этой же категории косвенных обстоятельств относится голословное утверждение, что легионеры были побуждены к восстанию своими русскими офицерами. Для обоснования этого обвинения, советские историки часто упоминают случай с Рудольфом Гайдой, одним из чешских командиров в составе Чехословацкого легиона в центральной Сибири. Как будет видно дальше, это утверждение также является ложным. Оно создает впечатление, что русские офицеры систематически подстрекали легион к восстанию, несмотря на тот факт, что старшие русские офицеры не имели ничего общего с чехословацким съездом в Челябинске и находились за много километров от основных центров восстания, когда легион поднял оружие против большевистского режима. Даже если предположить, что подстрекательство со стороны русских действительно имело место, большевистская пропаганда всё же была более активной в оказании влияния на моральное состояние легионеров. Коммунистические агитаторы в Пензе, а также чешские коммунистические газеты «Ршkopnik svobody» и «Ceskoslovenska Ruda armada» постоянно уговаривали чешских солдат покинуть легион и вступать в Красную армию (40).

Для усиления аргумента в пользу заговора и подкрепления идеи о причастности союзников к процессу планирования контрреволюции советские историки постоянно возвращаются к двум отдельным эпизодам раннего периода Гражданской войны в России, говорящих о сотрудничестве старших чехословацких офицеров и русских руководителей антибольшевистской оппозиции. Упоминаемые эпизоды относятся к посещению И.М. Брушвитом штаб-квартиры Чехословацкого легиона в Пензе для получения заверения от полковника Чечека о помощи местным подпольным организациям в Самаре и к сотрудничеству капитана Рудольфа Гайды с полковником Гриши-ным-Алмазовым и Западносибирским комиссариатом.

Никто на Западе не отрицает посещение Брушвитом штаба Чечека в Пензе. Оно засвидетельствовано в мемуарах нескольких ответственных эмигрантских очевидцев, в том числе самим Брушвитом (41). Как было уже указано в предыдущей главе, Брушвит приехал в Пензу для того, чтобы получить от командира чехословацкого арьергарда полковника Чечека заверение о помощи офицерской подпольной организации в Самаре. Встреча Чечека с Брушвитом была проведена на местном уровне вне всякой связи с решениями союзных держав, притом Чечек отказался от всякого обязательства остановиться в Самаре для оказания помощи вновь сформированному правительству после изгнания большевиков. Отмечая встречу с Брушвитом в своих воспоминаниях о захвате Самары, Чечек решительно утверждает, что никаких гарантий Брушвиту он не давал. «Пока нет других инструкций от нашего центрального руководства, мы не будем нигде останавливаться», — так он сказал Брушвиту (42).

Чечек двигался на восток от Пензы, чтобы догнать основные части легиона, пересекшие Волгу и Урал. Чтоб гарантировать переход через Волгу, он должен был захватить Самару. При поддержке местного подполья, он действительно её захватил, но в тот же день покинул город, двигаясь в направлении Уфы, оставив за собой в качестве арьергарда один батальон чешских войск. Если действительно существовал организованный «заговор союзников», как утверждают советские историки, Пенза никогда бы не была оставлена Чехословацким легионом. Было бы непростительной стратегической ошибкой позволить этому случиться в первую неделю июня, когда французы и англичане уже изучали возможность проведения широкомасштабной интервенции для создания Восточного фронта. Пенза, находящаяся на триста пятьдесят километров ближе к Москве, чем Самара, была бы намного более удобным трамплином для прямого штурма Москвы.

Сотрудничество сибирских военных с Гайдой также является показательным примером «ассоциативной виновности». Рудольф Гайда, о котором подробнее будет рассказано в последующих главах, командовал частями 1-й чехословацкой дивизии, пересекавшей центральную Сибирь и имевшей свой штаб в Новониколаевске (Новосибирске). Харизматический и честолюбивый командир с политическими амбициями, Гайда обхаживал сибирских антибольшевистских вождей, предлагая им военную поддержку чехословаков за несколько месяцев до восстания 26-го мая. Его связь с полковником Гриши-ным-Алмазовым, главой сибирской подпольной армии, полностью оправдала себя молниеносными военными успехами в центральной Сибири и дала ему возможность сделать блестящую военную карьеру. В ноябре 1918 года он оставил чехословацкую военную службу и принял командование Северной Белой армией, расквартированной месяцем позже правительством адмирала Колчака на Северном Урале. Налаживая связи с белой оппозицией, Гайда действовал независимо от центрального руководства Чехословацкого легиона. Он сотрудничал с белыми в Сибири для удовлетворения собственного ненасытного честолюбия с тем, чтобы играть более заметную роль в Гражданской войне в России. Ни чешские, ни эмигрантские данные не дают подтверждение тому, что он действовал по чьему-либо указанию. Он действовал самостоятельно на местном уровне без ведома Чехословацкого Национального Совета или Союзного Верховного командования в Париже.

Для усиления доводов в пользу заговора союзников против Советской республики, советские историки обычно ссылаются на незашифрованную телеграмму, отправленную английским Министерством иностранных дел британскому консулу во Владивостоке, в которой говорилось, что легион «может быть использован в Сибири в связи с интервенцией союзников» (43). Заключение советских историков, что эта телеграмма подтверждает решение союзников использовать чехословацкие войска в качестве составной части интервенции союзников в России, является грубым злоупотреблением косвенными сведениями. Англо-французские обсуждения относительно восстановления Восточного фронта на территории России без поддержки Красной армии начались примерно 10-го мая. До этой даты европейские союзники всё ещё надеялись на сомнительные заверения Ленина и Троцкого о том, что Россия, возможно, будет готова вновь начать войну с Германией для защиты своих сузившихся границ. В ноте президенту Вильсону от 25-го апреля, британский министр иностранных дел Артур Бальфур предложил отправить совместный союзный экспедиционный корпус в Россию для ведения боевых действий против Германии на Восточном фронте бок о бок с Красной армией. Это предложение соответствовало рекомендациям Брюса Локкарта, британского политического представителя в Москве, который уговаривал английское Министерство иностранных дел оказать британскую помощь для реорганизации Красной армии (44). После того, как германский посол Мирбах убедил Ленина, что у немцев нет намерений уничтожить большевистский режим, союзники пришли к болезненному выводу, что большевики не станут рисковать ухудшением своих отношений с Германией. Лишь после этого они прекратили переговоры с Советским правительством о восстановлении Восточного фронта (45). Неясно, что именно привело союзные державы к решению полностью порвать отношения с Лениным. Вероятно, они поняли, что к 10-му мая Ленин и Троцкий определённо сделали ставку на более тесное сотрудничество с Германией.

Стремившиеся к восстановлению Восточного фронта, французы и англичане теперь серьёзно начали рассматривать чехословацкий вариант. 14-го мая доктор Эдуард Бенеш, действуя от имени Чехословацкого Национального Совета, согласился на использование чехословацких подразделений в западной России для восстановления Восточного фронта против Германии. Однако одобрение Бенеша не было лишено условий. Подтверждая своё соглашение, он определённо заявил, что это может состояться только на условиях невмешательства во внутренние дела России и при том, что по крайней мере половина чехословацких войск будет передислоцирована во Францию (46). Условия, выдвинутые Бенешом, свели на нет возможность осуществления чешского варианта. Следовательно, англичане и французы были вынуждены строить свои текущие планы интервенции в России на основе компромисса, достигнутого в Аббевилле, без учёта чехословацкой помощи в России. Восстание легиона 26-го мая всё изменило. После 26-го мая чехословаки были в состоянии войны с Советской республикой, и условия, выдвинутые Бенешом, более не являлись препятствием. Англия и Франция могли теперь действовать с полной уверенностью в поддержке легиона. Однако они всё ещё колебались по поводу проведения крупномасштабной интервенции без поддержки со стороны Японии и США. Япония не желала выдвигать свои войска дальше Байкала, тогда как Америка вовсе не хотела принимать участие в интервенции и неохотно дала согласие только после значительного давления со стороны её европейских союзников. Только 20-го июня военный министр Франции Жорж Клемансо в рабочем порядке приказал генералу Лаверню в Москве предупредить командиров легиона о возможности интервенции и попросить их удерживать позиции вдоль Транссибирской железнодорожной магистрали, «сделав таким образом интервенцию возможной, если об этом будет принято решение» (47). 22-го июня майор Гинэ, французский офицер связи при Чехословацком легионе, передал благодарность французского посла в Москве Нуланса легионерам за участие в восстании, а 29-го июня уведомил чехословацких командиров, что легион должен будет служить авангардом интервенции в России (48). Действительное решение о начале интервенции было принято лишь 2-го июля, когда Верховный Союзный Военный Совет собрался в Версале и одобрил длинный меморандум, указывающий причину необходимости интервенции (49).

Чехословацкое восстание изменило также и планы партии эсеров. Её руководители не были готовы воспользоваться им. Имелась лишь небольшая группа эсеров в районе средней Волги, когда чехи захватили Челябинск. ЦК партии эсеров всё ещё обсуждал, где им следует сосредоточить борьбу против большевиков, — в Саратове или в Самаре. Оставление Пензы Чечеком и передвижение чехословацкого арьергарда в направлении Сызрани решили спор в пользу Самары, вынуждая тех немногих эсеров, которые находились там, организовать КОМУЧ. Большинство членов партии эсеров прибыли в Самару только в конце июня и начале июля. Положение было весьма нестабильным в первой половине июня. Никто ещё не знал, как долго чехи останутся на Волге. Вопрос был решён позднее, когда союзники наконец решили осуществить интервенцию и приказали чехословакам удерживать свои позиции вдоль железной дороги от Самары до Владивостока.

Никакого заговора не было. Было лишь совпадение политических и военных целей. Все основные участники тех событий (чехослова-ки, союзники и русская антибольшевистская оппозиция) действовали в мае-июне 1918 года независимо друг от друга по собственным причинам. Чехи надеялись возвратиться на родину, но были согласны присоединиться к Франции и Англии для восстановления Восточного фронта в борьбе с немцами и большевиками, поскольку видели в немцах препятствие к своей независимости, а в большевиках немецких сатрапов. Под угрозой немецкого весеннего наступления во Франции европейские союзники стремились вновь открыть Восточный фронт для снятия давления с попавших в трудное положение англичан, французов и недавно прибывших на фронт американских войск. Они предпочли бы сделать это с помощью вновь формируемой Красной армии, но Ленин не согласился на продолжение войны против Германии. Большинство русских антибольшевистских политических группировок и военных формирований хотело лишь одного — изгнания большевиков и либо повторного созыва Учредительного Собрания, либо назначения новых выборов в новое Учредительное Собрание, которое могло бы принять решение о форме и сущности будущего российского правительства. После 25-го июля даже самые крайние правые группировки из антибольшевистской оппозиции смирились с идеей новых выборов и созыва Учредительного Собрания в конце Гражданской войны.

Решение союзников об интервенции в России усилило надежды всех антибольшевистских участников Гражданской войны. Союзники видели в нём повторное открытие Восточного фронта. Чехословацкие подразделения и отряды Народной армии, воевавшие на Волге и на Урале, надеялись на скорые подкрепления из Мурманска и Архангельска. Сибиряки ожидали немедленных высадок во Владивостоке и изгнания большевиков из всех городских центров вдоль Транссибирской магистрали. Однако за исключением очистки Транссибирской магистрали в Восточной Сибири интервенция оказалась жалкой неудачей. Союзные силы, высадившиеся в северной России, не смогли прорваться через архангельские болота и леса, и так и не достигли фронта на Волге. После мелких стычек на участке Хабаровск-Владивосток, 25-й батальон британского миддлсекского полка достиг Западной Сибири, но никогда не участвовал в боевых действиях на западносибирском фронте, выполняя исключительно охранные и церемониальные обязанности в Омске. Это же относится и к 26-му батальону, прибывшему в Омск немного позднее. Французская колониальная пехота, высадившаяся во Владивостоке, также достигла Омска, но была немедленно снята с фронта, т. к. не смогла эффективно действовать в суровых условиях сибирской зимы. Согласно условиям договора между Японией и США, ни японцы, ни американцы не рискнули двинуться дальше Иркутска. За исключением различных союзных представителей, прикомандированных к антибольшевистским правительственным органам и армейским штабам, летом 1918 года интервенция почти ничего не дала уставшим русским и чехословацким войскам, воевавшим на Волге, на Урале и в западной Сибири. После перемирия на Западном фронте интервенция в действительности принесла больше вреда, чем пользы, несмотря на поставки продовольствия и вооружения. Она увеличила надежды белых на фронте и сыграла на руку большевистской пропаганде. Подобно угрозе австрийской и испанской интервенции во время революционного кризиса во Франции в 1791 и 1792 годах, она породила мощную большевистскую кампанию патриотических призывов против «белых лакеев» и их «иностранных хозяев», которые, по утверждению Ленина, угрожали священным рубежам России.

ПРИМЕЧАНИЯ К ГЛАВЕ ВТОРОЙ

1. Bunyan. Р. 190.

2. Emmons. Р. 152.

3. Ibid. Р.158.

4. Военные историки на Западе часто используют старое название — «Академия Императорского Генерального штаба». На самом деле старое название было упразднено в 1910 году и заменено на Николаевскую Императорскую Военную Академию. Новое название используется во всей данной работе, исключая случаи, когда те или иные офицеры заканчивали её до 1910 года.

5. Кавтарадзе. С. 166-170.

6. Bunyan . Р.274.

7. Троцкий. Сочинения. Т. 17. С.267-268.

8. Petroff. The Red Eminence. P. 105-107; Timothy J. Colton. The Zhukov Affair Reconsidered, Soviet Studies. Vol. XXXIX: 2. P.185-213.

9. Кавтарадзе. С. 166.

10. Недавнее исследование установило, что московское восстание 6-го июля 1918 года не было запланированной акцией, организованной левыми эсерами, как изображал его Ленин, а скорее серией спонтанных бунтов, последовавших за убийством Мирбаха. Подробности читайте: Фельштинский. С.218-257.

11. Pipes. Р.646-653; Випуап. Р.193-196.

12. Троцкий. Как вооружалась революция. С.262.

13. В течение короткого периода, с января по июнь 1919 года, большевистское руководство сняло запрет на деятельность меньшевиков, социалистов-революционеров и левых эсеров в попытке заручиться поддержкой всех социалистических партий. Такое изменение в политике длилось недолго. С поражением армий Колчака и Деникина осенью 1919 года, ЦК РКП (б) опять запретил все конкурирующие социалистические партии, введя однопартийную монополию, продолжавшуюся 75 лет.

14. ПСС. T.XXI. С.380.

15. Bunyan . Р.227.

16. Там же.

17. Lyandres Semion. Р.432^148.

18. Мельгунов. Красный Террор в России. С.22-38.

19. Bradley. Allied Intervention in Russia. P.69-70.

20. Для общего обзора смотрите: Somin. Р.27-78.

21. Bradley. Op. cit. P.72-74.

22. Jabara-Carley. P.33-35.

23. Kennan. Soviet-American Relations, 1917-1920. Vol.11.

24. Kennan. Vol.11. P.95-101.

25. Ibid.

26. Ibid. Р.381-406.

27. Kennan . Vol. И. Р.395.

28. Ibid.

29. Для понимания политики США во время интервенции см.: Somin Р.79-133.

30. Для дополнительной информации см.: Кеппап. Vol. И. Р.381^07.

31. Ullman. Vol.1. P.26I.

32. Ward. P. 19-20.

33. Graves. P.55.

34. Для дополнительной информации см.: Richard Goldhurst, R. Ernest Di-puy, Footman. Civil War in Russia. P. 167-210.

35. См. главу 6 данной книги.

36. См. Парфёнов П.С. Гражданская война в Сибири; Г.В.Кузьмин, Г. 3. Иоффе, И. М. Минц и др. Е. Ротштейн.

37. ПСС. Т.37. С.З.

38. Bradley. Р.66-67.

39. Ibid. 68.

40. Ibid. 86.

41. См.: Климушкин П. Перед волжским восстанием; Брушвит И. Как подготавливалось волжское восстание; Петров П. Роковые годы. С.95.

42. Чечек. С.258.

43. Ротштейн. С.77; Иоффе. С.58-59.

44. Lockhart to Balfour. 31 March, 1918. Цитировано в: Bradley. Р.72.

45. Baumgart. P.56-57.

46. Avery N.S. Note on a Conversation with Dr. Benes, 14 May. 1918. Цитировано в: Bradley. P.81.

47. Bunyan , p. 104-105.

48. Bradley. P.98.

49. Bunyan . P. 105.



Обновлено 02.07.2011 14:30
 
 

Яндекс.Метрика

Рейтинг@Mail.ru