Home Книги Еще книги Упущенные возможности. Гражданская война в восточно-европейской части России и в Сибири, 1918-1920 - Глава шестая. В ТЫЛУ

Упущенные возможности. Гражданская война в восточно-европейской части России и в Сибири, 1918-1920 - Глава шестая. В ТЫЛУ PDF Печать E-mail
Автор: С.П. Петров   
01.07.2011 20:31
Индекс материала
Упущенные возможности. Гражданская война в восточно-европейской части России и в Сибири, 1918-1920
ПРЕДИСЛОВИЕ
Глава первая ВООРУЖЁННОЕ ВОССТАНИЕ
Глава вторая. ТРЕВОГА В МОСКВЕ, НЕУВЕРЕННОСТЬ ЗА РУБЕЖОМ
Глава третья РАННИЕ НАДЕЖДЫ
Глава четвёртая. ГРАЖДАНСКАЯ ВОЙНА ВНУТРИ ГРАЖДАНСКОЙ ВОЙНЫ
Глава пятая. ДИКТАТУРА ТОРЖЕСТВУЕТ
Глава шестая. В ТЫЛУ
Глава седьмая НАДЕЖДЫ НА ПОБЕДУ
Глава восьмая. ЛОЖНЫЙ ОПТИМИЗМ
Глава девятая. НАЧАЛО КОНЦА
Глава десятая ИЗМЕНА И БЕГСТВО
Заключение. ПРИЧИНЫ ПОРАЖЕНИЯ И УПУЩЕННЫЕ ВОЗМОЖНОСТИ
ЭПИЛОГ
ХРОНОЛОГИЯ*
Все страницы

Глава шестая. В ТЫЛУ

1

С устранением Директории, расправой с эсеровским руководством и остановкой наступления Красной армии на западных склонах Урала Омск был уверен, что есть основания для радости.

Пришло ощущение, что худшее осталось позади, и правительство Колчака теперь могло начинать создавать прочный политический и военный базис в противовес большевистскому режиму в Москве. Однако истинное положение дел было совершенно иным. Почти на всех уровнях государственного и военного управления, а также отношений с союзниками существовали огромные трудности, которые следовало преодолеть или по крайней мере устранить до тех пор, пока новое правительство станет более стабильным. Описывая положение в Омске в начале 1919 года, глава пресс-службы Колчака Н. В. Устрялов комментировал: «Общее политическое положение смутно, тревожно, неустойчиво. На глазах ухудшаются отношения с союзниками, шевелится внутренний большевизм, ... с другой стороны нарастает самая чёрная и бессмысленная военная реакция. Жизнь всё время как на вулкане. Мало у кого есть надежда победить большевиков» (1).

Причинявшие беспокойство очаги сопротивления и рабочие волнения угрожали существованию нового правительства. Хотя сила большевистского подполья в областных центрах Сибири была минимальной, забастовки, восстания и гарнизонные бунты случались довольно часто в течение двух последних месяцев 1918 года и первого квартала 1919 года (2). Некоторые восстания в деревнях были ускорены призывом новобранцев на военную службу, а другие являлись результатом большевистской и эсеровской антиправительственной пропаганды и ложных слухов о переменах в земельной реформе. В течение ноября 1918 года произошли восстания в Томской и Енисейской губерниях, а в декабре забастовки железнодорожных рабочих на Транссибирской магистрали временно приостановили поставки боеприпасов и военного оборудования из Владивостока (3). Рабочие волнения в Красноярске и Петропавловске также беспокоили Омск, но наиболее опасной угрозой для правительства было восстание в самом Омске.

В ночь на 22-е декабря железнодорожные рабочие, возглавляемые большевиками-подпольщиками, ворвались в омскую тюрьму и освободили около 250 арестантов, многие из которых являлись политзаключёнными. Среди них были эсеровские руководители, арестованные в декабре в соответствии с Приказом № 56. Этот бунт вызвал значительную панику в белой столице, особенно в Коломзино, предместьи Омска, где повстанцам удалось перерезать железную дорогу и занять железнодорожный вокзал (4). Попытка большевиков захватить Омск была плохо спланирована и ещё хуже выполнена, а восстание было жестоко подавлено войсками городского гарнизона, причём потери среди восставших доходили до 1000 убитых (5). Среди бежавших политических заключённых, позднее добровольно вернувшихся в тюрьму, получив заверение начальника омского гарнизона, что останутся невредимыми, было некоторое число эсеров — членов Учредительного Собрания и членов правительства КОМУЧ'а. Многие заключённые эсеры были приняты за большевиков и зверски убиты обезумевшими отрядами сибирских казаков и антибольшевистскими смутьянами. Советские историки приписывают эту бойню старшим офицерам Белой армии и начальнику омского гарнизона (6). Гинс отрицает это и возлагает вину на порочность и беззаконие антибольшевистских экстремистов, указывая на то, что Колчак в действительности намеревался освободить всех заключённых эсеров, но министр юстиции не успел это сделать вовремя (7). Бойня эсеров встревожила сибирские либеральные круги и нанесла огромный вред репутации нового правительства за рубежом. Для многих наблюдателей это кровопролитие казалось ещё одним примером того, как мирное предложение адмирала Колчака «установить законность и порядок, не следуя по пути реакции» (8), оказалось каким-то образом проигнорированным.

Большевики применяли официально установленную жестокость и террор, как способ обращения с повстанцами, начиная с июльских восстаний в Москве и Ярославле. Убийство пленных социалистов в Омске на глазах руководителей правительства было первым случаем массового террора и мести белых. До этого были отдельные случаи белого террора, главным образом в окраинных областях Сибири, — произвольные расстрелы, убийства и многочисленные случаи грубых репрессий, но не было массовой мести во имя сопротивления большевистской идеологии и власти. Омская резня породила новое измерение в Гражданской войне на Востоке России, эпидемию отмщения, ставшую составной частью ужасного братоубийства. Во имя революции и классовой борьбы красные комиссары устраивали массовые казни белых офицеров, православных священников и перебежчиков. Осенью 1918 года в одной лишь Пермской губернии сотни монахов, монашенок, священников и, по крайней мере, пять епископов были расстреляны большевиками, якобы за публичные выступления против коммунизма (9). В ответ белые фанатики зверски убивали красных комиссаров, социалистов-евреев и политизированных рабочих, активно выступавших против режима Колчака. Декабрьская резня в Омске запятнала уже без того подмоченную репутацию нового режима, вызывая широкие протесты со стороны русской либеральной интеллигенции и зарубежных наблюдателей и руководителей (10).

Отношения с казачьими атаманами тоже были не без порока. Подобно дисциплинарным проблемам генерала Деникина на Юге России, вытекавшим из сотрудничества Добровольческой армии с донскими и кубанскими казаками, у Колчака тоже был полон рот забот, связанных с сибирскими казаками. Иванов-Ринов и его сибирские казаки оставались источником постоянного раздражения для Колчака из-за их жестокого обращения с гражданским населением. Но настоящим чёрным пятном был Г.М.Семёнов, непослушный атаман Забайкальского казачьего войска. У него был давний конфликт с Колчаком, ещё с тех дней, когда Верховный правитель находился в Харбине, пытаясь создать с помощью союзников единое антибольшевистское сопротивление вдоль восточной ветки Транссибирской магистрали. Им не удалось уладить свои разногласия, причём Семёнов не имел намерения сделать это и теперь. Несмотря на сильное давление со стороны других союзных Колчаку казачьих вождей, Семёнов отказывался признать Колчака в качестве главы Всероссийского Временного правительства. Верховный правитель

был вынужден издать знаменитый Приказ № 61, в котором он угрожал Семёнову лишить его воинского чина и всех орденов и отличий, но и это не изменило поведение Семёнова (11). Колчак искал помощи у союзных держав, включая американцев, но никто не хотел вступать в спор с Семёновым, потому что он пользовался покровительством японцев (12). Нежелание Семёнова признать омское правительство приводило к отделению русского Дальнего Востока от остальной части Сибири, угрожая перевозкам военного имущества и боеприпасов между Владивостоком и Омском. Штаб-квартира Семёнова находилась в Чите, и семёновские разъезды постоянно останавливали поезда, следовавшие на Восток, на станции Даурия, где обыскивали пассажиров и реквизировали у них принадлежавшие им золотые монеты, оставляя, по распоряжению Семёнова, всего 2.000 золотых рублей на руках. Казаки Семёнова нападали на местные золотые рудники и останавливали поезда, двигавшиеся в западном направлении, с целью захвата военного снаряжения и продовольствия (13). Адмирал Колчак не был способен преодолеть неповиновение Семёнова, которое серьёзно подрывало военные усилия белых и власть Верховного правителя в подчинённых Омску районах.

Отношения с некоторыми представителями союзных держав в Сибири тоже были натянутыми. Генерал Морис Жанэн, глава французской военной миссии, прибыл в Омск в ноябре 1918 года для принятия командования антибольшевистскими войсками в Сибири. Свободно владевший русским языком, предельно властолюбивый, Жанэн пытался получить командование над всеми военными подразделениями в Сибири, включая русские. Его попытка доминировать в антибольшевистском движении в Сибири была не по душе Верховному Правителю. Колчак дал резкий отпор попытке Жанэна получить верховную власть, найдя её слишком бесцеремонной и оскорбительной по отношению к русским национальным стремлениям в борьбе против большевизма. Им так и не удалось уладить свои разногласия, причём Колчак откровенно игнорировал французского генерала, предпочитая иметь дело с его британским соперником, генералом Ноксом. Отсутствие единства в кругах союзного командования оказывало разрушающий эффект на военные усилия белых, разделяя антибольшевистские силы и общественное мнение между русскими группировками, настроенными в пользу Англии, и преимущественно настроенными в пользу Франции чешскими, румынскими и польскими армейскими подразделениями, расположенными в Сибири. Русские полевые командиры, имевшие связь с чехами, старались изменить отношение Верховного правителя к Жанэну, но Колчак не поддавался их советам, утверждая, что Англия поставляет почти всё союзное военное снаряжение и поэтому является единственным другом Белой армии. Нежелание Колчака улучшить отношения с Жанэном дорого обошлось белым, особенно во время зимнего отступления 1919 года и, как мы увидим из последующих глав, возможно даже способствовало его собственной кончине.

Отношения Колчака с японцами также оставляли желать лучшего. Внешне, японское военное командование поддерживало тёплые отношения с Колчаком, ожидая от него согласия на дополнительные территориальные уступки на русском Дальнем Востоке, где Япония и без того уже пользовалась существенным влиянием. Колчак воздерживался от пренебрежительных высказываний, которые могли бы поставить японское командование в неловкое положение. Он хорошо усвоил урок с генералом Накадзима в Харбине и не собирался повторять ту же ошибку (14). Японские дивизии были развёрнуты исключительно восточнее Байкала в Сибири и в Манчжурии, и, казалось, не намеревались двигаться далее на запад. Некоторые белые генералы открыто говорили о японской помощи, направленной в Центральную Сибирь на замену русским тыловым силам, которые тогда можно было бы отправить на фронт после ухода чехов (15), но Колчак неоднократно отвергал такие просьбы (16). Его отношение к японцам было настолько связано с отрицательными переживаниями во время русско-японской войны и переговорами с японцами в Харбине, что он просто отказывался рассматривать этот вопрос.

Из всех отношений Колчака с иностранными державами его отношения с США были наиболее болезненными. И сам Колчак, и И. И. Сукин, полномочный представитель министра иностранных дел Сазонова в Омске, страстно добивались положительного отклика от американцев, надеясь получить от США существенную материальную и политическую помощь. Однако они совершенно неправильно истолковывали американское отношение к Гражданской войне в России. Несмотря на сильные антибольшевистские настроения в некоторых американских политических кругах (17), президент Вильсон предпочитал оставаться строго нейтральным, отказываясь

расширять американские обязательства в Сибири сверх тех, что были одобрены летом 1918 года. Политически наивный и негибкий, как большинство военных, генерал Вильям С. Грейвс, командующий экспедиционным корпусом США в Сибири, точно следовал инструкциям Вильсона, ограничивая американскую вовлечённость в восточной Сибири лишь задачами, обозначенными президентом. Американским войскам было приказано обеспечить железнодорожное движение по восточной ветке Транссибирской магистрали, охранять союзные запасы на складах Владивостока, помогать чехословацким легионерам в Восточной Сибири и сохранять нейтралитет по отношению к различным политическим силам, боровшимся за власть на российском Дальнем Востоке. В основном, задание, выполненное Грейвсом, заслуживает похвалы, особенно в отношении сохранения движения по железнодорожному пути из Владивостока. Однако американское присутствие в Сибири не имело особой ценности для правительства Колчака и не было лишено внутренних осложнений для него и его правительства. Как большевики, так и белые возмущались нейтральной политикой Грейвса. Белые были убеждены, что американские офицеры под влиянием своих переводчиков, преимущественно евреев русского происхождения и эмигрантов из рядов социалистов, были расположены более к большевикам, чем к правым политическим группировкам (18). Оценка белых могла быть преувеличена, но к концу марта 1919 года возможность конфронтации между американскими войсками и белыми подразделениями в Восточной Сибири достигла опасных размеров. 6-го апреля 1919 года И. И. Сукин был вынужден направить длинную телеграмму в Париж министру иностранных дел С. Д. Сазонову, в которой он жаловался, что «американские войска не имеют по-видимому точных инструкций, определяющих их роль в отношении к большевикам... и по-видимому рассматривают большевиков, как политическую партию, имеющую право на существование... Пренебрежение [американских солдат] к русским национальным настроениям создаёт благотворную почву для развития противоамериканской пропаганды» (19). По существу, Сукин имел в виду, что к весне 1919 года Колчак пришёл к заключению, что было бы, пожалуй, лучше, если бы американский экспедиционный корпус покинул Сибирь.

Итак, за исключением англичан, продолжавших поддерживать белое движение в Сибири поставками оружия и продовольствия, Колчаку реально не на кого было рассчитывать. Он отдалил от себя французов и чехословаков, не доверял японцам, и, в действительности, никак не мог понять роль американского экспедиционного корпуса. Несмотря на враждебную и настойчивую большевистскую пропаганду насчёт поддержки союзниками белого движения и присутствия иностранных войск на русской земле, интервенция в Сибири, в действительности, являлась плодом ленинского воображения, блестяще использованного им во имя революции и укрепления чувства собственного достоинства Советской республики.

Положение и в самом правительстве и в министерствах тоже было прискорбным. В течение первой недели декабря Колчак вновь серьёзно заболел, практически оставаясь недееспособным до середины января 1919 года. За эти критические шесть недель только членам Совета Верховного правителя, — начальнику его военного штаба Лебедеву, премьер-министру Вологодскому, главе его канцелярии Тельбергу, министру финансов Михайлову и уполномоченному по иностранным делам Сукину, — было разрешено встречаться с Колчаком один раз в неделю, и не более, чем на два часа (20). Неспособность Верховного правителя принимать активное участие в повседневных делах правительства наносила серьёзный ущерб усилиям белых. Влияние Лебедева и Сукина, недавно приехавших в Сибирь и далёких от политической жизни Сибири, вызывало у многих сибирских министров чувства изолированности и недовольства тем, что они не могут принимать участие в выработке решений по вопросам права, финансов, транспорта, земельной реформы и экономики.

Фактически, за время двухмесячной болезни Колчака, почти всё, не имевшее прямого отношения к военным вопросам, откладывалось в долгий ящик, невзирая на то, какова была важность вопроса с точки зрения здравого смысла. Но хуже всего было то, что Колчак и его непосредственные советники в течение этого критического периода всерьёз не задумывались, каким образом им следует донести до народа идею белого сопротивления большевизму. В отличие от своих противников, которые выработали чётко определённый набор идей, добавив к ним мощные лозунги и символику, Колчак и его правительство так никогда и не выдвинули никакой логически последовательной идеологии. Они не могли дать ясного и краткого ответа, легко понятного массам, на вопрос, за что они воюют и какой строй стремятся установить после войны. Ведение войны за возвращение Учредительного Собрания, что настоятельно советовали многие из наиболее либерально настроенных белых офицеров и политических деятелей, было слишком абстрактным лозунгом для населения. Восстановление мощи и славы России, цель, сформулированная монархистами и другими сторонниками крайне правых партий, вызывала очень мало энтузиазма среди крестьян и национальных меньшинств, поддержка которых была необходима для построения мощной белой армии. В отличие от большевиков партийной организации у белых не было. Белые лидеры не имели никакого представления о том, как привлечь на свою сторону крестьянство. Во многих случаях они прибегали к пропаганде и укреплению морального духа, используя влияние Православной Церкви. Этот подход содержится в ответе генерала В.М. Молчанова, в его интервью в Калифорнийском университете в Беркли по истории Гражданской войны в России. Молчанов настаивал, что его главным пропагандистом и вербовщиком был бригадный православный священник, который был «хорошим оратором, рассказывающим о том, как большевики разрушают Россию» (21). В своих проповедях православные священники, подобно своим католическим коллегам во время гражданской войны в Испании, осуждали коммунистов за атеизм, разорение церквей и разрушение традиционного образа жизни. В проявлениях глубокого антисемитизма, некоторые шли ещё дальше, побуждая прихожан восставать против «еврейских» комиссаров и их правительства, которое те помогли водворить в Москве (22).

В течение тех решающих для правительства Колчака месяцев не было попыток начать организованную антибольшевистскую пропагандистскую кампанию. Вместо этого, применялись разрозненные и невероятно примитивные меры, менее эффективные, чем сверхпатриотические призывы, исходившие от Добровольческой армии Деникина на юге России (23). Колчак и его генералы просто не понимали роль, выполняемую идеологией и пропагандой в гражданской войне. Будучи выпускниками военных училищ, исповедовавшими доктрину 19-го столетия, согласно которой они должны безоговорочно быть выше политики, советники Колчака не могли понять, как применение идеологии и пропаганды могло влиять на войну. Этот склад ума превалировал, несмотря на реальные возможности белых участвовать в битве слов и лозунгов. Организованная белая пропаганда могла бы быть сосредоточена на крестьянских опасениях и предрассудках, на осуждении большевистских понятий об общественной собственности, на нечестных обещаниях Ленина распределить землю в виде частной собственности и на распространении красного террора в русской деревне.

Правительство Колчака могло свободно создать несколько простых, но действенных лозунгов для того, чтобы подчеркнуть разницу между большевистской диктатурой и Всероссийским Учредительным Собранием, демократически избранным всем народом. Оно могло бы назвать фамилии некоторых своих военных руководителей, которые так же, как генералы Корнилов и Деникин, были скромного происхождения, но предпочитали поддерживать Белое дело. К примеру, отец автора генерал П. П. Петров родился в семье полуграмотных крестьян в Псковской губернии. Молчанов был сыном почтальона из Вятской губернии, Ханжин — сыном простого оренбургского казака, а отец Каппеля — ординарцем генерала Скобелева, произведенного в офицеры за спасение жизни Скобелева в битве под Геог-тепе в Средней Азии. Они не были баронами и князьями голубых кровей, высмеянными в агитплакатах и в большевистской прессе (24). Большинство из них не было и зверскими тиранами, поровшими непокорных крестьян и безжалостно убивавшими людей, симпатизирующих большевикам, как изображала их советская пропаганда. Огромное их большинство, невзирая на политические предпочтения и социально-экономическое происхождение, были людьми порядочными, с твёрдыми убеждениями и развитым чувством приличия. Потрясённые разрушением культурных и религиозных ценностей страны, они первыми признали все зло и неуместность большевистского эксперимента. В большинстве случаев их решение выступить против большевиков не исходило из личных или классовых мотивов, как ежедневно трубила красная пропаганда, а из твёрдой уверенности в том, что Россия должна быть освобождена от большевистского рабства, и ей должно быть позволено самой решать, какое правительство она должна выбрать. Подобно «добровольцам» в Белой армии на юге России, многие офицеры, сражавшиеся в рядах колчаковских армий, тоже были оторваны от семей, были свидетелями убийства своих товарищей революционной чернью и лично пережили унижение и жестокое обращение ЧК. Их обиды и ненависть, пожалуй, были менее определённые и не такие глубокие, потому что, находясь в провинции, вдалеке от столичных городов, они были в большей степени защищены от многих эксцессов революционного переворота. Офицеры Колчака, как правило, не имели повода горевать по разграбленным и сожженным семейным поместьям, так как большинство из них не было помещиками и дворянами. В основном, они были из среды военных, нарождавшегося среднего класса, интеллигенции и чиновничества.

Не все офицеры были истинными монархистами или непреклонными реакционерами, стремившимися к возврату отжившего политического и социального строя старого режима. Политический спектр офицерского корпуса белых на Волге и в Сибири простирался от людей левых взглядов таких, как Махин, Болдырев, Краковец-кий и Гришин-Алмазов, усматривавших положительные начала в демократических мероприятиях, отстаиваемых эсерами, до отъявленных реакционеров и сторонников восстановления монархии крайне правого толка, как Лебедев, Сахаров, Иванов-Ринов, и воинствующие казачьи атаманы и их равно реакционные воины. Большинство офицерства находилось где-то между этими двумя противоположными полюсами — в рядах сторонников партии кадетов, настроенных в пользу умеренных и эволюционных перемен в России для превращения её в современное государство. Не сумевшие полностью оторваться от исторического наследия монархии, они отстаивали идею конституционной монархии на британский лад. Вспышки репрессий, крайнего насилия и открытой массовой резни исходили не от этих умеренных кругов, а от маргинальных и встревоженных элементов, которые вследствие изменений, вызванных революцией, находили психологическое удовлетворение в актах насилия и политически мотивированного кровопролития. К сожалению, у этого умеренного большинства отсутствовало умелое руководство, вокруг которого военные, интеллигенция и массы смогли бы сплотиться в единое движение, чтобы победить большевизм не только на поле брани, но также на поле столкновения слов, символов и политических реформ.

Колчак и его ближайшее окружение были слишком заняты идеей победы на фронте, упустив необходимость построения более сложной формулы ведения борьбы против большевизма. В противоположность Добровольческой армии на Юге России они не смогли выработать вдохновляющей идеологии, приемлемой всеми кругами белого движения в Сибири после ноябрьского переворота в Омске.

В армии Колчака отсутствовала психологическая символика «Ледяного похода» через Кубань, побуждавшая офицеров-добровольцев на Юге России совершать подвиги исключительной личной храбрости. В Омске не оказалось доминирующей фигуры со статусом и обаянием генерала Корнилова для того, чтобы заложить начало «священного похода» за спасение и реставрацию идеализированной прежней России. Для победы над большевизмом Колчак смог лишь предложить идеологию, лишённую высоких идеалов и религиозного вдохновения. За исключением казачьих подразделений, в белой армии на Восточном фронте не было офицерских штурмовых батальонов, наплечных знаков с черепом и костями, восхвалявших смерть, пылких лозунгов, призывавших к смерти в бою за родину и веру, и отборных частей, организованных по образу всероссийских исторических гвардейских полков.

Летом 1919 года Ставка пыталась создать в белой Западной армии привилегированный Егерский полк, но он никогда не превышал размера батальона и обычно исполнял только церемониальные обязанности Ставки (25). Штурмовой отряд, часто вспоминаемый советской пропагандой, вошёл в состав корпуса генерала Пепеляева в белой Северной армии, но его боевая деятельность была весьма сомнительной, особенно после весеннего отступления в 1919 году. В манифестах Верховного правителя и указах его помощников редко встречаются обращения, выражающие традиции «Святой Руси» и необходимость борьбы не на жизнь, а на смерть. Призыв омского правительства к оружию и внешние символические атрибуты этого призыва были скорее приглушённые, недостаточно эмоциональные и целенаправленные. Омск должен был привлечь не только офицерство и патриотическую интеллигенцию, но и более широкие слои населения. Для этого омское правительство старалось выдвинуть идею Учредительного Собрания и восстановления единой, неделимой и могучей России. Это были превосходные и внушительные цели, но по своей сущности и конструкции они были слишком интеллектуальными для среднего обывателя и поэтому не имели нужного эмоционального воздействия, и не содействовали духовному подъёму разнородного состава войск на фронте. Мысль о том, что Учредительное Собрание должно решить будущее России была слишком абстрактной для широких масс населения, а призыв к восстановлению могучей России проходил мимо ушей, так как большинство людей в армии Колчака беспокоилось больше о личном выживании, а не о возрождении единой России. Идеология Временного правительства в Омске нуждалась в основной теме «борьбы не на жизнь, а на смерть» для восстановления России в рамках, приемлемых для всех участников белого движения в восточной части европейской России и Сибири.

К сожалению, не все участники армии Колчака примкнули к белому движению по одним и тем же причинам или сознавали возрождение России одинаково. Большинство кадровых офицеров примкнуло к антибольшевистскому восстанию в восточной части европейской России и Сибири потому, что не признавало большевистскую власть законной и считало своим долгом продолжать войну против Германии. Руководители партии кадетов — такие люди, как Жардецкий и Пепеляев — поддерживали белое движение потому, что они ожидали от победы белых прихода партии кадетов к руководящей роли в новом правительстве России. Некоторые, особенно генералы Лебедев и Сахаров, ожидали реставрации монархии, а генерал Гайда мечтал о личной власти и о возможности стать русским Наполеоном. Более состоятельные участники белого движения, потерявшие поместья и коммерческие предприятия, ждали возмездия и возвращения имущества, а рабочие и крестьяне, — ижевцы и воткинцы, и крестьяне Вятской губернии, — примкнувшие к белым вместе с генералом Молчановым воевали до самого конца Гражданской войны потому, что испытали на себе красный террор и не видели своего будущего в коммунистическом обществе. Наконец, некоторые, особенно генерал Дитерихс, Главнокомандующий Белой армией во второй половине 1919 года, смотрели на Гражданскую войну, как на борьбу между добром и злом, между преобладающим численно религиозным народом и атеистическими большевистскими оккупантами страны. Для населения с таким разнородным и часто противоречивым составом было почти невозможно создать единую объединяющую идеологию, подкреплённую атрибутами символики, без которых никакая идеология, какой бы мощной она ни была, не смогла бы завоевать мысли и сердца людей.

К счастью для Колчака, положение на фронте оставалось устойчивым, и, казалось, не было срочной нужды в применении идеологических символов. Несмотря на отступление с Волги, перспективы белых добиться военной победы выглядели исключительно благоприятными в первые месяцы 1919 года. На уфимском фронте, вдоль железной дороги Самара-Уфа, 1-я и 5-я армии красных с октября по декабрь 1918 года продвинулись мало. Блестящее руководство белыми частями и решительная оборона со стороны отступавших подразделений Народной армии помешали Красной армии пересечь Урал до снегопадов. Уфа, в конце концов, была взята большевиками лишь за несколько дней до Нового Года, но отступление белых через горы было спокойным и без всякой потери войсками боевого духа. Золотой запас, захваченный в Казани, был вывезен в Челябинск в ноябре, а оттуда позднее перевезён в Омск. Лучшие части Народной армии, добровольцы из Вятки и с западного Урала, и ижевская, и воткинская бригады успешно преодолели горы и прибыли в Челябинск со своей артиллерией и вспомогательным военным транспортом в невредимом состоянии, готовые стать существенными силами армии Колчака. Описывая эту фазу испытаний белых, отец автора подметил: «Осень и часть зимы 1918 года в Уфе вспоминается теперь, как время дружной работы всех войсковых частей, независимо от их партийной окраски, по удержанию фронта» (26).

На Северном Урале успехи белых были ещё более внушительными. Воспользовавшись тем, что 1-я и 5-я армии красных были скованы на уфимском участке фронта, Колчак нанёс удар в направлении Перми. Сибирская северная армия, насчитывающая приблизительно 40.000 человек под командованием генерала Гайды, легко смяла 3-ю армию красных, плохо укомплектованную и с низким уровнем командования. Бойцы Гайды, многие на лыжах, продвинулись на запад, пройдя почти триста пятьдесят километров за менее чем четыре недели. Пермь, крупный промышленный город на западных склонах Урала, была взята белыми 23-го декабря. Красный гарнизон просто оставил город, позволив генералу А. Н. Пепеляеву, младшему брату Виктора Пепеляева, войти в него и захватить огромные запасы военного снаряжения и боеприпасов. Советские отчёты оценивают потери Красной армии в пермской кампании в 32.000 пленных, 123 артиллерийских орудия, более 1.000 пулемётов, 8 бронепоездов, более 5.000 железнодорожных вагонов, несколько миллионов патронов и множество «советских чиновников» (27). Потери белых были незначительными, но победа была сильно преувеличена, так как 3-я армия красных на Северном Урале не была полностью укомплектована личным составом, будучи серьёзно ослабленной почти тремя месяцами беспрерывных боёв за возвращение Ижевска и Воткинска, — фабричных городов, восставшие рабочие которых примкнули к антибольшевистским войскам летом 1918 года. Кроме того, большинство из 32.000 пленных оказалось не красноармейцами, а русскими военнопленными из Германии, возвращавшимися домой на Северный Урал. С психологической точки зрения, падение Перми было ужасным конфузом для командования Красной армии и огромной победой для белых, не говоря о том, что вести об этой победе затмили всю другую информацию из Омска, полностью вытеснив отрицательные новости о массовой резне, учинённой в Омске в ночь с 22-го на 23-е декабря.

Организованное отступление из Уфы и пермское поражение Третьей красной армии дали Колчаку решающее военное преимущество в планировании весеннего наступления. Закалённые войска с Волги и Западного Урала позволили Омску построить Западную армию на основе испытанных в бою солдат, офицеров и полевых командиров, прибывших в Челябинск с запада. Захват Перми отодвинул фронт на Северном Урале более, чем на 350 километров на запад, создавая Белой армии явное преимущество в её продвижении на Москву через Вятку и давая надежду на очень желаемое воссоединение вблизи Котласа с войсками союзников и белых, пытавшихся прорваться из Архангельска к Волге.

2

По сравнению с положением белых ближайшие военные и политические перспективы Москвы были значительно менее благоприятны и полны неопределённостей. Первая годовщина большевистской революции праздновалась 7-го ноября. Поэт-символист Александр Блок писал тогда: «Всем твоим телом, всем твоим сердцем, всем твоим разумом прислушайся к Революции», и толпы людей слушали и славили эти заразительные слова. С красными знаменами, развевавшимися на Красной площади Москвы, они пели «Марсельезу» и «Интернационал». В Петрограде, красные флаги и разукрашенные плакаты развевались на осеннем ветру перед толпами людей, маршировавшими к вновь воздвигнутому памятнику Карлу Марксу перед Смольным, штаб-квартирой Ленина в 1917 году. Однако в обоих столичных городах чувствовалась боль и печаль. Постоянный голод и недостаток топлива затрагивали каждого. Ночью уличные фонари почти не горели, а жителям приходилось стоять у подъездов своих домов и квартир, охраняя имущество. В большинстве городов очереди выстраивались у продовольственных магазинов ещё до рассвета, а в деревнях крестьяне прятали свои скудные излишки зерна.

Тем не менее, для Ленина и его ближайшего окружения празднование годовщины революции было временем огромного ликования. Они успешно пережили целый год непрерывной войны со своими противниками, а их всё ещё малоизвестному и слабому правительству большинство людей предсказывало не больше шести месяцев существования. Новости с полей сражения Западной Европы были тоже благоприятными. Армии центральных держав доживали свои последние дни; через четыре дня они должны были сложить оружие и подписать перемирие. Перспективы распространения революции за пределы России в Германию и далее на Запад выглядели лучше, чем казалось когда-либо раньше большевистскому руководству. «Мы никогда не были так близки к международной пролетарской революции, как сейчас» (28), — Ленин заявил 6-му Съезду Советов за день до празднования годовщины, упуская из вида грозные политические и военные опасности, которые вырисовывались на горизонте.

Поражение Германии и Австро-Венгрии было встречено Лениным одновременно с радостью и печалью, несмотря на его оптимизм в отношении распространения революции. Поражение предоставляло широкое поле для революционной агитации, но в то же время лишало пограничные земли бывшей императорской России защиты германскими и австрийскими формированиями, подвергая большевистский режим опасностям со стороны националистических группировок, стремившихся к политической независимости от России. После отхода германских войск появлялись враждебные России временные правительства, начиная с Эстляндии (Эстонии) на севере и кончая Украиной на юге. В конце ноября, 7-ая армия красных была вынуждена двинуться на запад к Ревелю (Таллинну) для защиты Эстляндии. Вторжение красных в Эстонию окончилось провалом и привело к образованию националистического эстонского правительства, которое в 1919 году стало стратегической базой Юденича для наступления на Петроград. Образование националистического латвийского правительства в Риге также потребовало вмешательства Москвы. Для свержения этого правительства в январе 1919 года Троцкий был вынужден перебросить отборные полки латышских стрелков в Латвию с позиций, находившихся в Центральной России и на Урале. Никаких националистических правительств не было сразу создано в Белоруссии и в Восточной Литве (29). Являясь преимущественно земледельческими странами со слабыми националистическими традициями, они не имели достойных руководителей для формирования независимых правительств. Однако Красная армия всё равно была вынуждена занять эти регионы, чтобы обеспечить надлежащий заслон против возродившейся Польши, военные патрули которой часто проникали в спорные районы Белоруссии и Литвы.

Самой большой головной болью Москвы была Украина. С населением почти в тридцать два миллиона Украина во время немецкой оккупации управлялась гетманом Скоропадским, царским генералом, украинцем по национальности, дворянского происхождения, с достоверными немецкими связями, сильными русофильскими настроениями и почти без всякой политической базы в деревне. Отход германской армии из Украины после перемирия на Западе позволил Раде, являвшейся основным украинским националистическим органом, свергнуть бессильное правительство Скоропадского и установить Украинскую народную республику. Возглавляемая коалицией с левым уклоном, новая республика просуществовала менее двух месяцев и скоро развалилась из-за разногласий среди конкурирующих политических и военных группировок, руководимых украинскими казаками и их воеводами. Москва явно не хотела отдавать Украину с её значительными промышленными и сельскохозяйственными ресурсами украинским националистам и Польше. Кроме того, она нервничала по поводу политической нестабильности во всём южном регионе, который мог легко стать трамплином для нанесения удара по Москве постепенно объединявшимися войсками Белой армии. Даже германофил генерал Краснов, атаман Донского казачьего войска, решил примкнуть к Добровольческой армии. Не имея помощи от немцев, Краснов помирился с Деникиным и признал его руководство над всеми белыми подразделениями на юге России.

8-го января 1919 года Деникин стал главнокомандующим всех вновь сформированных вооружённых сил юга России, включая донских казаков, создав, таким образом, объединённое командование белых сил против частей Красной армии, развёрнутых вдоль южного периметра Центральной России.

На севере России объединенные силы британского экспедиционного корпуса под командованием генерала Айронсайда и белые добровольцы под командованием генерала Миллера не добились за 1918-1919 годы в попытке воссоединения с силами Колчака. Погода, особенность местности и неплотность заселения в равной мере ограничивали военные операции и для красных и для белых в зимнее время. По этой причине север никогда не представлял серьёзной опасности для Москвы, но его нельзя было оставить полностью незащищённым. Троцкому пришлось развернуть там 6-ю Красную армию для наблюдения за обширной и малонаселённой территорией южнее Мурманска и Архангельска.

Несмотря на объединение белых сил на юге и на высокую боеготовность их офицерских военных формирований, Белая армия на юге казалась менее угрожающей для красного командования, чем неиспытанные в боях белые формирования, собираемые в Сибири и на Урале. Это наблюдение казалось особенно верным после того, как они попали под объединённое командование правительства Колчака вследствие государственного переворота в Омске 17-го ноября 1918 года. «Боевое крещение», которому подверглась Красная армия 23-го декабря на Северном Урале, усилило озабоченность красных командиров и подчеркнуло размер угрозы с востока. Падение Перми с её огромным запасом оружия и боеприпасов поколебало основы большевистской государственности. Ленин назначил специальную комиссию во главе со Сталиным и Дзержинским для расследования причин разгрома красных под Пермью, а Троцкий использовал все имевшиеся у него средства для наказания дезертиров и повышения морального духа красноармейцев. Потеря Перми на западном склоне Урала опять приблизила Белую армию к Москве, заставив большевистских руководителей сделать переоценку своего военного положения и разработать более обстоятельную стратегию, применимую для всех театров Гражданской войны. Краткосрочная перспектива не выглядела многообещающей для Красной армии. Несмотря на несколько отдельных побед, она продолжала терпеть поражения в важных военных сражениях, не сумев окончательно прорвать белое кольцо, окружавшее центр России. В декабре войска Красной армии всё ещё были слишком растянуты, чтобы вырваться из этого кольца. Поэтому, главнокомандующему Красной армии Вацетису приходилось думать об обороне с точки зрения того, что он называл «всеми направлениями компаса» (30).

В отдаленной перспективе положение выглядело значительно более оптимистичным. Демографические факторы, хорошо организованный транспорт, промышленные ресурсы, единая идеология, размах пропаганды и принудительная дисциплина, а также энергия и солидарность коммунистической партии, и, сверх всего этого, политическая опытность большевистского руководства по сравнению с правительством Колчака давали преимущество Москве. Авторитет Ленина практически не вызывал возражений. Те, кто в нём сомневались, безжалостно исключались из руководства партии и страны. Помимо Ленина и Троцкого, имелись, по крайней мере, от сорока до сорока пяти компетентных высших политических руководителей, закалённых годами революционной деятельности. Они и являлись опорой большевистского правления. Они придавали мало значения святости прав человека, но были опытными исполнителями трудных решений. Не только политический и административный гений Ленина и Троцкого позволил большевикам выиграть Гражданскую войну. Это стало возможным, благодаря коллективным стараниям и единству намерений большевиков — качеств, к сожалению отсутствовавших, в ближайшем окружении Колчака.

В конце 1918 года население центральной России, находившееся под контролем большевиков, равнялось приблизительно шестидесяти миллионам, из которых одиннадцать миллионов было сосредоточено в Петрограде, Москве и других крупных городских центрах центральной России. В противоположность этому, население районов, занятых белыми войсками в Сибири, на Урале, на Кубани, на Дону и на Крайнем Севере России, в лучшем случае, составляло не более двадцати миллионов (31), шесть из которых представляли этнические меньшинства, мало участвовавшие в Гражданской войне в рядах белых (32). Таким образом, примерное соотношение между красными и белыми для массового набора в армию равнялось 4:1, что делало длительную войну безнадёжным предприятием для белых сил. Фактическое же соотношение, скорректированное с учётом трёх миллионов рабочих в промышленных центрах России, вероятно, было даже выше. Идеология рабочего класса и скопление большого количества городских рабочих в Центральной России служили для Красной армии огромным фондом, состоявшим из преданных и политически грамотных добровольцев. У белых такого преимущества не было. За исключением буржуазной молодёжи провинциальных городов, им приходилось почти исключительно полагаться на крестьянство, которое делало всё возможное, чтобы отмежеваться от ужасов Гражданской войны. Наличие боеприпасов и военного оборудования было также в пользу Красной армии, несмотря на то, что производство вооружения в Центральной России, контролируемой большевиками, было незначительным в 1918 году. Огромные запасы вооружения оставались на складах оружия в сердце России после подписания мирного договора в Брест-Литовске. В своём докладе Ленину Вацетис оценивал боеприпасы Красной армии в январе 1919 года в 600.000 винтовок, 8.000 пулемётов и 1.700 полевых орудий (33). С восстановлением работ на оружейных заводах в Петрограде, Туле, в центральном районе Волги и на Каме в середине 1919 года поставки оружия для Красной армии существенно улучшились. Командиры Красной армии и большевистские журналисты оплакивали недостатки военного оборудования в 1918 году; однако положение в Белой армии было ещё более ужасающим. У армии Колчака было лишь два источника вооружений, причём оба чрезвычайно ненадёжных. Ей приходилось пользоваться либо трофеями, захваченными после успешных стычек с Красной армией, либо оружием, находившимся на складах союзников во Владивостоке. Последнее надо было отправлять по Транссибирской магистрали, движение по которой часто преграждалось чешскими эшелонами или подвергалось незаконной задержке и ограблению со стороны сибирских партизан и мародёрствующих казаков Семёнова и Калмыкова. Ситуация со снабжением армий Колчака в действительности была ещё более отчаянной, чем у белых антибольшевистских формирований на юге России, где большой ассортимент оружия и военных материалов поставлялся союзниками в черноморские порты, и оттуда по железной дороге — в зону военных действий, находившуюся на тысячи километров ближе, чем были Урал и Волга от их источников снабжения. У Красной армии не было серьёзных проблем с транспортом. Она не испытывала затруднений, связанных с расстоянием, нехваткой подвижного состава или длинными линиями коммуникаций. Принимая во внимание, что Москва была центром всей железнодорожной сети России, Красная армия имела вполне определённое преимущество при переброске живой силы, вооружения и различных материалов с фронта на фронт.

Нематериальные и неосязаемые ресурсы Красной армии играли ещё более важную роль по мере расширения Гражданской войны. По всем свидетельствам красная пропаганда была намного убедительней, чем неудачные попытки белых дискредитировать большевизм. Знаменитые художники, Малевич, Шагал, Лисицкий и другие, возбуждённые падением старого режима, выполняли задания комиссариата Просвещения. Менее известные мастера, — Моор (Орлов), Дени (Денисов), Апсит (Петров), — выпускали сотни агитплакатов, превозносившие светлое коммунистическое будущее, критиковавшие прошлый режим и высмеивывавшие белых. То же самое делали и радикально настроенные молодые поэты. Во главе с Владимиром Маяковским, придворным поэтом революции, они перефразировали политические заявления в сжатые лозунги и колкие «строчки», прославлявшие до небес доктрину коммунизма и достижения Красной Арми на фронте. Для того, чтобы распространять пропаганду по отдаленным уголкам Республики, ЦК партии регулярно отправлял ярко украшенные поезда агитпропа на фронт и в красный тыл. Оклеенные плакатами и афишами, они восхваляли революцию, высмеивали белых офицеров и союзников и прославляли победы Красной армии. К середине 1919 года работники РОСТА (Российское Телеграфное Агентство) выпускали агитплакаты и афиши в каждом крупном городе России, которые расклеивались на железнодорожных станциях, городских площадях, на витринах магазинов и в армейских казармах. Такая наглядная агитация прославляла победы Красной армии и убеждала рабочий класс защищать революционное отечество от «изменников белогвардейцев и международного капитала» (34). В отличие от Красной Белая армия действовала без какой-либо идеологической партийной поддержки. Авторитет и престиж всеохватывающей и господствующей партии отсутствовали в рядах Белой армии.

Хотя сведения о численности членов Коммунистической партии в 1918 году остаются поверхностными, большинство специалистов сходятся на том, что в течение второй половины 1918 года она достигла 350.000 человек (35), т. е. была достаточно многочисленной для оказания прямой поддержки Красной армии. 29-го июля 1918 года постановление ЦК партии признало, что образование партийных ячеек в каждом воинском подразделении является одной из наиболее срочных мер, необходимых для укрепления фронта (36). После казанской катастрофы большие группы активных членов большевистской партии были отправлены на Восточный фронт и в его непосредственный тыл для поддержки незакалённых бойцов, противостоявших Белой армии. Одни образовали отдельные штурмовые отряды, а другие вступали в действующие части Красной армии в качестве политработников и агитаторов для создания коммунистических партийных ячеек и укрепления работы политкомиссаров. Они выполняли большинство невоенных функций в частях Красной армии, организовывая политзанятия, распространяя партийную информацию, публикуя агитационные брошюры и обеспечивая связь местных территориальных партийных организаций с ЦК партии. К концу 1918 года целая пирамида партийных органов выстроилась в Красной армии для идеологического воспитания отдельных армейских подразделений. Некоторые члены ЦК и многие военные командиры ставили под сомнение работу этих политических органов. Однако цель оправдывала средства, и все опасения были отброшены (37). На трёхдневном совещании старших политкомиссаров в конце октября, стихийно созданные армейские политотделы были узаконены и официально обозначены в качестве «органов, которые должны были взять контроль над партийными организациями действующей армии» (38). Впоследствии в советской литературе они стали известны, как политотделы. Они выполняли решающую роль в деле политического воспитания, укрепления духа бойцов.

Реввоенсовет не доверял одному лишь воспитанию и подъёму морального духа войск. Он считал необходимым учреждение специального партийного аппарата для устрашения и принуждения красноармейцев, особенно в виду поражений Красной армии на Поволжском фронте. Казни, аресты целых семей и трудовые лагеря были частью большевистской политики в городах центральной России с тех пор, как Дзержинский официально узаконил красный террор в сентябре 1918 года, но всё ещё не было официально одобренной политики принуждения и укрепления дисциплины путем наказаний применительно к фронтовым войскам. Озабоченный числом массовых дезертирств в Красной армии и сознавая необходимость осуществления более жёсткой дисциплины на фронте, Троцкий писал Ленину из Свияжска в начале августа, что «нет надежды на поддержание дисциплины без револьверов» (39). Троцкий очевидно ссылался на инцидент, происшедший в конце августа, когда целый полк 5-й красной армии оставил свои позиции во время попытки Каппеля прорвать осаду Казани (40). Чтобы добиться строгой дисциплины, Троцкий учредил суровые меры наказания (41); но это в целом не решило общую проблему повторяющихся дезертирств и отступлений с позиций без приказа. В течение лета 1918 года шли разговоры о создании специальных «заградительных отрядов», имеющих приказ стрелять по отступающим красноармейцам. Такие отряды появились впервые в августе 1918 года под командованием Тухачевского на Симбирском участке Поволжского фронта. К ноябрю 1918 года они стали регулярными частями Красной армии, и к середине декабря Троцкий издал официальный приказ о формировании специальных частей, предназначенных выполнять функции «заградительных отрядов» в Красной армии (42). Укомплектованные специально подобранными кадрами коммунистов, эти заградительные отряды выполняли жестокую, но крайне необходимую функцию на полях сражений Гражданской войны.

Для такой жестокости не было оправданий, и «заградительные отряды» были упразднены после Гражданской войны, но Сталин учредил их вновь, когда дезертирство и сдача в плен во время немецкого зимнего наступления в 1941-1942 годах достигли нетерпимых размеров. Белая армия никогда не прибегала к таким мерам, даже во время наиболее трудных месяцев 1919 года. Укрепление дисциплины Красной армии чрезвычайными мерами превышало любые средства, используемые белыми. Сочетание трёх мер — интенсивной пропаганды, партийной политической грамоты и жестокого укрепления дисциплины — служило мощным инструментом для мобилизации и подготовки новобранцев в Красной армии. На юге России Белая армия использовала некоторые из этих средств, но в армиях Восточного фронта под командованием Колчака пропаганда, политграмота и укрепление дисциплины никогда не были составной частью формулы для достижения победы в войне. Это не значит, что принудительные методы укрепления дисциплины никогда не применялись Белой армией на Восточном фронте. В действительности, были случаи массового принуждения, однако они случались или в результате бездумного и эмоционально спровоцированного поведения во время прямого противостояния с противником, или были результатом жестокого поведения казачьих атаманов и их подчинённых в районах, находившихся непосредственно под их контролем. В обоих случаях такое поведение не поощрялось и не санкционировалось высшим армейским командованием.

3

В то время как Красная армии укрепляла свое идеологическое оружие, в столицах союзников идея интервенции в Западной Сибири и восточной части европейской России постепенно теряла свой первоначальный пыл. Москва продолжала настаивать, что причиной Гражданской войны были союзники; однако, к марту 1919 года, исключая помощь, поступавшую из Англии, прямая военная поддержка другими союзниками армии Колчака была почти полностью прекращена. С подписанием перемирия, цели «реальной политики» заменили прошлые политические предпочтения, вынуждая союзников занять менее активную позицию в отношении интервенции в Сибири. Такая перемена во взглядах резко изменила размеры французской и британской военной помощи Колчаку.

Французы продолжали оказывать военную помощь Деникину на юге России, но имели серьёзные оговорки насчёт помощи Колчаку. Такое поведение было вызвано несколькими причинами. На местном уровне, генералу Жанэну так и не удалось завоевать доверие Колчака. Адмирал был недоволен попыткой Жанэна полностью захватить в свои руки командование в Сибири, включая командование Белой армией, которую он считал неспособной добиться победы без помощи чехов. Белое командование, в особенности Колчак и круг его советников, были против любой смычки с чехословаками, даже если они соглашались вновь активно вступить в нарастающий конфликт. Несмотря на существовашие в 1918 году дружественные отношения с чехами, многие белые командиры теперь смотрели на них, как на предателей, будучи горько разочарованы их отходом с линии фронта после подписания перемирия между Германией и союзными державами. Общее мнение сводилось к тому, что Белая армия должна была воевать с большевиками в одиночестве, вне всякой связи с чехословаками, которых они считали деморализованными и ненадёжными. В своих донесениях Парижу Жанэн рисовал мрачную картину положения в западной Сибири, возлагая на Колчака вину за саботирование отношений с чехословаками (43).

Осложняя дело ещё больше, к концу года Чешский легион решил покинуть Восточный Урал, и начал отступать из Западной Сибири, не получив соответствующего одобрения союзного командования в Париже. Считая себя первоначальными спонсорами легиона, французы пытались решить, как им лучше в это время эвакуировать чехов из Сибири. Некоторые союзные руководители считали, что легион следует эвакуировать как можно скорей, другие придерживались мнения, что его следует оставить в Сибири охранять Транссибирскую магистраль, а третьи даже предлагали перебросить весь Чехословацкий корпус за Урал для соединения с белыми войсками, а затем эвакуировать его прямо в Чехословакию через Западную Россию после совместной с белыми военной победы над большевиками. В дополнение к хрупкости французских отношений с Омском и колебаниям по поводу эвакуации Чешского легиона на родину, в воздухе витало чувство удовлетворения, что Первая мировая война кончилась, и поэтому не было больше нужды для Франции продолжать оказывать помощь Колчаку в исключительно русской Гражданской войне в отдалённом уголке бывшей Российской империи. Французский президент Клемансо продолжал поддерживать интервенцию на Парижской мирной конференции, причём две французских дивизии действительно высадились в Одессе, однако не участвовали в боевых действиях, и эта высадка не имела никакого отношения к армиям Колчака. Новая французская политика в отношении России всё ещё не отказалась от мысли о помощи Деникину, но уже похоронила идею военной помощи Колчаку сверх тех поставок, которые уже были направлены во Владивосток. Практически это была новая политика, молчаливо признававшая, что для Франции более не было смысла поддерживать сомнительное правительство в регионе мира, не представлявшем никакой ценности для её национальных интересов (44).

Отношение Англии к усилиям белых было более конструктивным. Колчак и генерал Нокс продолжали поддерживать близкие отношения. У них было много общего, и Колчак часто консультировал Нокса по важным решениям, влиявшим на ведение войны. Это приводило Жанэна в ярость и делало его ещё более подозрительным в отношении участия Англии в Омском перевороте в 1918 году. Подобно Колчаку Нокс также презирал всех социалистов. Его предупреждения относительно Ленина и большевиков прозвучали ещё в 1917 году (45). Его доклады Лондону о правительстве Колчака и способностях Белой армии были в целом благоприятны, хотя некоторые из его офицеров находили Верховного правителя «в высшей степени раздражительным и неспособным что-либо исправить» (46). Кроме того, во Владивостоке имелись огромные запасы британских поставок — артиллерии, винтовок, боеприпасов и обмундирования, а в пути находились дополнительные боеприпасы из английских военных запасов. Без этих поставок, правительство Колчака не сумело бы обмундировать войска, направляемые на фронт. Следует заметить, к сожалению, что определённое количество британских военных запасов, в частности одежда и сигареты, часто оказывалось на омском чёрном рынке. Наконец, британские части, стоявшие в Омске, усиленные в начале 1919 года до целого полка, гарантировали стабильность в столице белых и действовали, как своего рода преторианская гвардия для адмирала и его министров в обстановке, которая никогда полностью не потеряла элемента конспирации. Таким образом, краткосрочная перспектива британской поддержки Белой армии в Сибири и в восточной части европейской России была довольно обнадёживающей, в особенности на местном уровне.

В далёкой перспективе виды были менее положительными. В Лондоне министр иностранных дел Бальфур выступал против любой формы участия Англии в событиях в России (47). Хотя он и признавал, что британские обязательства Колчаку и Деникину предусматривали ограниченную военную поддержку в краткосрочной перспективе, все же по его мнению, у Англии не было нужды «ввязываться в войну на огромных просторах России с целью проведения политических реформ» (48).

Премьер-министр Ллойд Джордж был ещё более решительно настроен против предоставления помощи Колчаку. Он был убеждён, что большевики пользовались поддержкой большинства населения России и в силу этого являются законными приемниками Временного правительства. Ллойд Джордж был настроен в пользу начала мирных переговоров между Москвой и белыми правительствами Колчака и Деникина. Лорд Керзон, преемник Бальфура в октябре 1919 года, хотя и являлся непоколебимым противником большевиков, имел скрытые мысли о пользе белой победы в России. Подчёркивавший многие годы будущую роль Британской империи он боялся что победа белых возродит имперские амбиции России в Средней Азии и на Кавказе, создавая угрозу Индии и другим регионам британского влияния на Востоке. Подобно Бальфуру, Керзон был против любого увеличения помощи белым генералам, несмотря на то, что его отношение к интервенции оставалось более гибким. Уинстон Черчилль был единственной значительной британской политической фигурой, безоговорочно выступавшей в поддержку оказания помощи белым армиям. Предвидя угрозу международного коммунизма и его тоталитарного строя, он лоббировал в пользу прямой и далеко идущей военной помощи антибольшевистским силам в России. На Парижской мирной конференции, до прибытия туда Ллойд Джорджа, он настаивал на репатриации русских военнопленных из Германии в районы России, контролируемые белыми, в качестве подкрепления для Белой армии. Он выступал за отправку добровольцев, техники, вооружения и подчёркивал необходимость объединённого и энергичного крестового похода против Ленина и его революционного правительства в Москве. Попытка Черчилля поднять союзников была неудачной. После четырёх лет войны ни премьер-министр Ллойд Джордж, ни президент Вильсон не хотели связывать свои страны обязательствами, имеющими отношение к продолжению новой войны, которую они считали ужасным результатом «напористой антибольшевистской идеологии» (49). При этом они действовали не только по собственной инициативе — их поддерживало большинство населения Великобритании и Америки. Несмотря на свою подозрительность к большевизму, ни англичане, ни американцы не хотели оказаться впутанными ещё в одну войну, на сей раз в далёкой России, где обе страны не имели никаких существенных интересов. Суммируя британский взгляд на Гражданскую войну в России, можно характеризовать его, как в большей степени оппортунистический. В условиях, когда Первая мировая война уже окончилась, и последствия русской революции были всё ещё неопределенными, Англия более не желала придерживаться политики, сформулированной в то время, когда она воевала против Германии. Однако, точно не зная, что ожидает Россию в будущем, Англия предпочитала держать, по крайней мере, часть своего политического оружия наготове, пока исход Гражданской войны был ещё неясен.

Позиция Японии в отношении правительства Колчака в начале 1919 года была ещё более оппортунистической, чем позиция Англии. Идеологически японцы безоговорочно симпатизировали белому движению, в особенности в Восточной Сибири. Правящие круги в Токио, как военные, так и гражданские, болезненно опасались распространения революции на Китай и даже на саму Японию. С согласия англичан и американцев, Япония высадила три дивизии во Владивостоке, значительно больше, чем было установлено соглашением в 1918 году. Они продолжали ограничивать своё участие в интервенции в Восточной Сибири и не двигались за пределы Байкала. Они хотели поддерживать более тёплые отношения с правительством в Омске, но их неуверенность относительно желания Колчака платить им той же монетой мешала установлению более тесного сотрудничества. Годом раньше в Харбине Колчак грубо отверг требования японцев предоставить им торговые концессии, и они не были готовы к повторной потере лица. Политический беспорядок в Сибири, вызванный революцией и последовавшей за ней Гражданской войной, предоставил Токио редкую возможность определить свои идеологические предпочтения и одновременно расширить свое политическое и экономическое влияние в регионе, на который Япония положила глаз еще со времени Русско-японской войны. Засев на русской территории, японцы теперь заняли выжидательную позицию. Они отказывали Колчаку в предоставлении какой-либо помощи и, поддерживая Семёнова в Забайкалье, фактически затрудняли военные усилия белых на Восточном фронте. Однако это не значило, что они намеревались продолжать эту выжидательную игру бесконечно. Не желая ограничивать проникновение вглубь Сибири, стратегия японцев состояла в том, чтобы лечь на дно и спокойно избегать любых определённых действий до тех пор, пока не появится больше уверенности в том, как будет протекать Гражданская война в России (50).

По сравнению с их первоначальной политикой середины августа, когда американский экспедиционный корпус впервые высадился во Владивостоке, взгляды США на их вовлечённость в Гражданской войну в России не изменились ни на йоту в течение зимы 1919 года. Президент Вильсон не имел истинного понятия о сути большевизма и продолжал смотреть на белое восстание, как на контрреволюцию с «реакционными» последствиями. Он опасался, что победа белых восстановит старый порядок, который он считал «даже более гибельным, чем существующий в данный момент», и поэтому дал строгие указания не оказывать помощь ни той, ни другой стороне, кроме чехословаков, причём, только лишь тем их частям, которые находятся в Восточной Сибири, и не участвуют в прямых боевых действиях против Красной армии. Генерал Грэйвс, со своей стороны, безоговорочно выполнял указания президента. Он отказался предоставлять прямую помощь всем воюющим сторонам в Сибири, и даже отказался по просьбе Колчака вытеснить Семёнова из Читы, где тот держал в своих руках читинский участок Транссибирской магистрали. На мирной конференции в Париже Вильсон продолжал настаивать, что помощь Колчаку и Деникину может лишь помочь восстановить старый режим, а не победить большевистскую диктатуру, причём с большим энтузиазмом поддерживал необоснованное предложение Ллойд Джорджа созвать конференцию о заключении перемирия между враждующими русскими сторонами на турецком острове Принкипо в Мраморном море. Эта конференция так и не состоялась, т. к. ни большевики, ни белые не имели никаких намерений прекращать военные действия. Их борьба велась до полного поражения одной из с сторон. Госсекретарь Роберт Лэнсинг и глава американской организации по оказанию помощи Европе Герберт Гувер придерживались более рациональной точки зрения по поводу переворота в России, но у них не было никакой возможности участвовать в формировании политики помощи антибольшевистским силам в России, так как президент Вильсон пользовался подавляющей поддержкой большинства американской общественности по вопросу о дальнейшем вовлечённости США в Гражданскую войну в России.

Москва продолжала сурово осуждать союзников, называя интервенцию главной причиной Гражданской войны в России. Ленин возлагал вину на международный капитал, приписывая трудности повседневной жизни в России поддержке союзниками «белогвардейских гадов». Однако к весне 1919 года почти все советские руководители признавали, что угроза полномасштабной интервенции не осуществилась, и все ограничилось лишь предоставлением весьма слабой помощи белым армиям. Колчак и его советники тоже пришли к болезненному заключению, что дальнейшая зависимость от помощи союзников более не является плодотворным выбором. Американцы не собирались менять свою политику нейтралитета. Французы, хотя и продолжали поддерживать интервенцию в принципе, не были заинтересованы в Колчаке. Их единственной заботой в Сибири был Чехословацкий легион и эвакуация его на родину. Японцы, даже если они и были согласны предоставить военную помощь, не были желанными гостями в Западной Сибири и определённо не на том театре военных действий, где военная поддержка была бы наиболее решающим фактором. Единственная иностранная помощь, на которую Колчак всё ещё мог полагаться, исходила от англичан, и даже здесь не было гарантии, что она будет продолжаться до конца года. Следовательно, рассчитывать на широкую иностранную помощь было безнадёжно. Всё, на что Колчак теперь мог надеяться, сводилось к дипломатическому признанию его правительства. Но даже это не выглядело многообещающим. В начале января Совет Десяти на Версальской мирной конференции нанёс Омскому правительству оглушительный удар. Отказавшись определить свою политику в отношении России более чётко и решив отложить признание Колчака в долгий ящик, союзные державы открыто заявили, что они не допустят никаких русских представителей, включая представителей от адмирала Колчака, на Версальскую мирную конференцию (51). Чтобы добиться признания, Колчаку нужна была решающая военная победа, для достижения которой ему следовало действовать спешно и решительно. Промедление на поле брани была определённо не в пользу Омска.

ПРИМЕЧАНИЯ К ГЛАВЕ ШЕСТОЙ

1. Устрялов. Белый Омск: дневник колчаковца. С.289.

2. См.: Стишов М.И.

3. См.: Ельцин Б.

4. ССК. Т.П. С.94-95.

5. Из истории Гражданской войны. T.I. С.454-455.

6. Константинов. Т.7. С.209-213.

7. ССК. Т.Н. С.96.

8. Смотрите Главу пятую, Примечание 43.

9. Дидерихс. T.I. СЮ.

10. ССК. Т.Н. С.97.

11. Сукин, ст.

12. Там же.

13. Petroff. Where Did the Russian Gold Go? P.21-22.

14. Смотрите Главу пятую.

15. Сукин. С.265-267.

16. Там же.

17. Об американской позиции в отношении большевизма и Гражданской войны в России см.: DavidS. Foglesong.

18. Ibid. Р.226-235.

19. Ibid. Р.227-229.

20. ССК. Т.П. С.98-99; Сукин. С.38.

21. Молчанов. С.63.

22. Дополнительную информацию о белой идеологии и пропаганде см.: Kenez Peter. The Birth of the Propaganda State. P.63-69; Он же. Ideology of the White Movement. P.58-83; Полторацкий Н.П. C.281-308.

23. Полторацкий. С.302-303.

24. См.: Michail German and Victoria E. Bonnell.

25. Петров. От Волги до Тихого океана. С. 101.

26. Там же. С.66.

27. Спирин. Разгром Армий Колчака. С.61-65.

28. ПСС. Т.40. С.48.

29. Однако литовские националисты создали под германской протекцией правительство в Каунасе (Ковно). ставшем со временем столицей Литвы в промежутке между Первой и Второй мировыми войнами, поскольку Вильнюс (Вильно) был в то время в составе Польши.

30. Mawdsley.P.m.

31. Основано на оценках советских и белых экспертов. Согласно наиболее подробной оценке, содержащейся в работе Т.К. Эйхе «Опрокинутый тыл» (с.368), общее население районов России, занятых белыми, равнялось 21.122.000 человек, из них лишь 15.277.000 были этническими русскими.

32. Эйхе. Опрокинутый тыл. С. 118.

33. Вацетис. Доклады И. И. Вацетиса В. И. Ленину. С.71.

34. Guerman. Plate No. 33; Bonnell. P.93-104.

35. Rigby. P.52, 68. 68n.

36. Петров И. Партийное строительство в Красной армии и Флоте. С.43, цитировано у Benvenutti. Р.53.

37. Benvenutti. Р.52-64.

38. Колычев В. Г.; Петров И.

39. Meijer J. D. Trotsky Papers. Vol.1. P.70.

40. Смотрите Главу третью.

41. Там же.

42. Волкогонов. С. 179.

43. Телеграмма Жанэна Клемансо от 1 февраля 1919 года. Военное министерство Франции. Архив.

44. Подробнее о позиции Франции к интервенции в 1919 году, см.: Michel Jabara-Carley.

45. Смотрите Главу вторую. С.42.

46. Телеграмма полковника Нельсона лорду Керзону, см.: Bradley. Р.113.

47. Там же.

48. Balfour Memorandum to the War Cabinet of November 29, 1918. См.: The Aftermath. — London, 1929. P. 165.

49. Подробнее о дискуссии о продолжении интервенции в России и её итогах см.: Ilya Somin. Р.44-59.

50. Подробнее о японском приникновении в Сибирь см.: James IV. Morley.

51. George Kennan. Russia and the Versailles Conference //American Scholar. Vol.30. P.3-42.



Обновлено 02.07.2011 14:30
 
 

Яндекс.Метрика

Рейтинг@Mail.ru