Home Книги Еще книги Упущенные возможности. Гражданская война в восточно-европейской части России и в Сибири, 1918-1920 - Глава седьмая НАДЕЖДЫ НА ПОБЕДУ

Упущенные возможности. Гражданская война в восточно-европейской части России и в Сибири, 1918-1920 - Глава седьмая НАДЕЖДЫ НА ПОБЕДУ PDF Печать E-mail
Автор: С.П. Петров   
01.07.2011 20:31
Индекс материала
Упущенные возможности. Гражданская война в восточно-европейской части России и в Сибири, 1918-1920
ПРЕДИСЛОВИЕ
Глава первая ВООРУЖЁННОЕ ВОССТАНИЕ
Глава вторая. ТРЕВОГА В МОСКВЕ, НЕУВЕРЕННОСТЬ ЗА РУБЕЖОМ
Глава третья РАННИЕ НАДЕЖДЫ
Глава четвёртая. ГРАЖДАНСКАЯ ВОЙНА ВНУТРИ ГРАЖДАНСКОЙ ВОЙНЫ
Глава пятая. ДИКТАТУРА ТОРЖЕСТВУЕТ
Глава шестая. В ТЫЛУ
Глава седьмая НАДЕЖДЫ НА ПОБЕДУ
Глава восьмая. ЛОЖНЫЙ ОПТИМИЗМ
Глава девятая. НАЧАЛО КОНЦА
Глава десятая ИЗМЕНА И БЕГСТВО
Заключение. ПРИЧИНЫ ПОРАЖЕНИЯ И УПУЩЕННЫЕ ВОЗМОЖНОСТИ
ЭПИЛОГ
ХРОНОЛОГИЯ*
Все страницы

Глава седьмая НАДЕЖДЫ НА ПОБЕДУ

1

В белом лагере не было разногласий по поводу необходимости начать наступление ранней весной. Колчак и его советники соглашались, что для того чтобы быть успешным, наступление должно быть начато, как можно раньше, причём до того, как Красная армия успеет мобилизоваться и подтянуть людские и промышленные ресурсы из Центральной России. На повестке дня также стоял вопрос о международном признании режима. Верховный правитель был уверен, что скорая победа на поле сражения принесла бы его правительству желанное международное признание, а также одобрение на родине. Однако существовали разногласия во мнениях по поводу стратегии и расписания. Как уже отмечалось ранее в одной из предыдущих глав, полевые командиры антибольшевистских армий на Урале и на Волге — Каппель, Войцеховский, Бангерский и многие другие отдавали предпочтение предварительным партизанским операциям для того, чтобы подорвать боевой дух и организованность красных сил и только вслед за этим начать полномасштабное наступление по всему фронту (1). В качестве офицеров Генерального штаба, прикомандированных к корпусным и дивизионным штабам во время Первой мировой войны, они лично испытали неразбериху и кровавую бойню, вызванные отсутствием координации во время крупных фронтальных атак, требующих тесного взаимодействия армий, занимающих соседние участки фронта. Отец автора едва избежал пленения во время поражения русских при Танненберге (2). С неопытными солдатами и офицерами, непривыкшими к крупным фронтальным операциям, они считали целесообразным, как отец автора часто объяснял, сперва немного «потрепать» передовые формирования красных, и лишь затем начинать массированное и сосредоточенное наступление после того, как стают снега, и опасность сильных наводнений минует. Колчак и его советники не желали так долго ждать. Политические соображения, побуждаемые желанием продемонстрировать скорый военный успех, превалировали над здравым смыслом, ввергнув армии Колчака в полномасштабное наступление по всему 1100-километровому фронту от Перми на севере до Оренбурга на юге.

Белое наступление также отложило решение другого важного вопроса, который беспокоил руководство белых сил в предыдущих попытках найти наиболее выгодный путь на Москву. В существующей мемуарной литературе белых и в документах, попавших в советские руки, нет никаких данных, могущих пролить свет на мысли Колчака о том, во что должно было вылиться весеннее наступление после достижения Волги Белой армией. В приказах Ставки и штабов полевых армий командирам корпусов в первые дни наступления ставились определённые цели о захвате территорий, находящихся восточнее Волги, но ничего не говорилось о том, как армия Колчака должна была двигаться дальше после того, как мосты через Волгу будут захвачены (3). Возможно, эти приказы были изданы из соображений безопасности, но более вероятной причиной было отсутствие согласия в Ставке о том, как продолжать наступление после того, как белые достигнут Волги. Некоторые старшие офицеры в Западной армии придерживались мнения, что Колчак и Лебедев хотели устремиться к Москве без помощи Деникина, но решили после долгих обсуждений с их военными и штатскими советниками, многие из которых были настроены в пользу соединения с Добровольческой армией, отложить окончательное решение до тех пор пока сибирские войска не будут спокойно развёрнуты в среднем бассейне Волги. Возможно, что Колчак откладывал решение вопроса из вежливости к Деникину, с которым он поддерживал контакт, несмотря на то, что телеграммы между Омском и Екатеринодаром (Краснодаром) через Русский Политический Центр в Париже иногда доставлялись целый месяц. Описывая первую неделю наступления, отец автора, который в начале весеннего наступления был начальником штаба 6-го уральского корпуса Западной армии, заметил довольно цинично: «Впечатление было, что Ставка не имела координированного плана движения, позволяя командующим армиями принимать своё решение» (4).

Отсрочка стратегии «конечной игры» имела чрезвычайно вредный эффект для всей операции, так как Западная армия Колчака продвинулась слишком далеко на юг, а Северная армия — слишком далеко на север, создавая брешь между двумя армиями и оставляя их фланги незащищенными от атак противника.

И в советской и в эмигрантской мемуарной литературе часто поднимается вопрос о том, как выглядели силы Красной и Белой армий накануне весеннего наступления белых. Вдоль 1100-километрового фронта от Перми до Оренбурга три белых армии были готовы для движения на запад: Северная (Сибирская) под командованием генерала Гайды со штаб-квартирой в Екатеринбурге, Западная под командованием генерала Ханжина со штаб-квартирой в Челябинске и Южная, созданная в мае 1919 г. под командованием генерала Белова, растянутая в форме полумесяца к северо-западу от Оренбурга. Далее к юго-западу находились оренбургские казаки под командованием атамана Дутова и уральские казаки под командованием атамана Толстого со штаб-квартирой в Уральске. Против них стояли пять армий красных, 3-я и 2-я контролировали железную дорогу между Пермью и Вяткой, 5-я и 1-я были расположены вдоль чишминской железнодорожной развилки от Уфы до Самары и Симбирска, а 4-я полевая армия была развёрнута к северу от Уральска. Туркестанская полевая армия стояла вдоль нынешней границы Казахстана, но она не была частью фронта Красной армии на Урале в первые недели весеннего наступления белых.

Красноармейские формирования, развёрнутые на Урале, имели в своем составе две или три дивизии, каждая из которых состояла из двух лёгких бригад, больше похожих размером на полк, нежели на бригаду. Три белых армии были по размеру крупнее. Каждая состояла из двух армейских корпусов, причём каждый корпус имел две или три не полностью укомплектованных дивизии и одну резервную бригаду, в общей сложности насчитывавших приблизительно 50.000 штыков и сабель под единым армейским командованием. Северная армия, состоявшая почти исключительно из сибирских новобранцев, была самой крупной. Южная — самой малочисленной, а Западная, включавшая остатки Народной армии и добровольческие формирования с Волги и Урала, насчитывала где-то от 40.000 до 45.000 бойцов и не была полностью укомплектована, так как была вынуждена направить одну из своих дивизий на юг в помощь Дутову, чтобы заткнуть прорыв Красной армии на Южном Урале. Таким образом, у белых был численный перевес примерно в 15.000-30.000 бойцов. Эта приблизительная оценка сопоставлена с цифрами, приведёнными в февральском докладе Ленину главнокомандующим Красной армии Вацетисом. По его расчёту у белых было 143.000 бойцов, а у красных — 117.600, создавая разницу в 26.000 бойцов, большинство из которых были пехотинцы. Таким образом, белые имели численное преимущество, примерно равное 5:4 (5). Однако эти цифры не дают полного представления о существовавшей ситуации на фронте. На уфимском участке, где шли самые тяжёлые бои в марте и начале апреля, противостоявшие друг другу армии имели более равную численность — 35.900 человек в 1-й и 5-й армиях красных и 41.600 в Западной армии белых (6).

Белые армии на Урале также имели небольшое качественное преимущество. Большинство командующих корпусами — Войцеховский, Голицын, Вержбицкий и Пепеляев — были молодыми, но опытными полевыми командирами, успешно сражавшимися против Красной армии в первые дни Гражданской войны на Волге и в Сибири. Многие из командиров дивизий также были кадровыми армейскими офицерами и закалёнными полевыми командирами, как Молчанов и Бангерский. В рядах Красной армии им противостояли лишь Тухачевский, Гай, Чапаев и Блюхер; остальные были значительно менее опытными, чем их белые противники. Качество бойцов, вероятно, было одинаковое. Каждая из сторон имела свои хорошо подготовленные и опытные части. Железная дивизия Гая и кавалерия Блюхера являлись выдающимися боевыми подразделениями у красных, так же как и Ижевская бригада и отборные, 4-я Уфимская и 8-я Камская, пехотные дивизии у белых. И красные, и белые также имели слабые подразделения, состоявшие из недавно мобилизованных крестьян, наспех подготовленных и отправленных на фронт пополнить ряды противостоящих армий. Это в особенности касалось Северной армии, в которой огромное большинство офицеров и срочнослужащих не имели достаточного опыта участия в Гражданской войне и понимания тактических и дисциплинарных задач в случае отступления. В течение двухмесячного зимнего затишья, когда обе стороны ограничивали свои военные действия рекогносцировкой и местными стычками вдоль линии возможного продвижения, было множество случаев неподчинения, бунта и дезертирства, и в белых и в красных частях. Большевистские агитаторы проникали в Белую армию, распространяя догму классовой ненависти, обливая грязью помещиков, капиталистов, белых офицеров и священников. Эта грубая пропаганда не влияла на добровольческие части, однако подразделения с высоким процентом мобилизованных новобранцев частично поддавались идеологической обработке коммунистов, вызывая серьёзные проблемы с дисциплиной на фронте. Белая пропаганда не была достаточно эффективна, и затруднения в Красной армии большей частью происходили от массового дезертирства крестьянской молодежи, не желавшей служить.

Наличие оружия и боевой техники, по всей вероятности, было равное. Ни та, ни другая сторона не имела танков, тяжёлой артиллерии, а прикрытие с воздуха было минимальным. Основное оружие массового уничтожения составляли пулемёты, трёхдюймовые гаубицы и специально оборудованные бронепоезда, проникавшие на вражескую территорию и опустошавшие населённые пункты, расположенные вдоль железнодорожной линии. Согласно советским источникам, на Восточном фронте Красная армия имела 372 орудия и 1.471 пулемет к началу весеннего наступления белых в противовес 256 орудиям и 1.235 пулемётам, находившимся в руках трёх наступающих белых армий (8). Захват Перми Северной армией белых в конце декабря с её огромным запасом боеприпасов и оружия способствовал началу продолжительного наступления белых, не ожидая английских поставок из Владивостока, прибывших лишь несколько месяцев спустя.

Принимая всё это во внимание, белые, вероятно, имели небольшое краткосрочное преимущество над Красной армией во время весеннего наступления белых, особенно в наиболее критическом аспекте — в тактическом опыте полевых командиров, в боеспособности их Западной армии и в количественном превосходстве трех белых армий. Однако преимущество было лишь временным. К середине апреля Красная армия достаточно оправилась, чтобы воспользоваться своими долгосрочными стратегическими и операционными преимуществами. В феврале 1919 года, в ожидании крупного столкновения, Вацетис создал отдельную штаб-квартиру Восточной группы войск Красной армии в среднем бассейне Волги, передав командующему этой группы полную ответственность над шестью армиями красных, расположенных вдоль западных склонов уральских гор. Насчитывавшие приблизительно 20.000 штыков каждая, эти армии подчинялись непосредственно С. С. Каменеву, опытному и находчивому полковнику царской армии, пользовавшемуся доверием Ленина и значительной самостоятельностью в руководстве повседневными операциями. Никогда не находившийся дальше, чем в 350 километров от линии фронта, Каменев был в постоянном и непосредственном контакте с командующими своих армий, а В.В. Куйбышев, политкомиссар Восточной группы войск лично руководил большевистской пропагандой среди красноармейцев и гражданского населения. В противоположность этому, Ставка в Омске, находившаяся на расстоянии почти в 1100 километров от линии фронта, испытывала серьёзные затруднения, вызванные расстоянием и отсутствием прямого сообщения с командирами армейских корпусов, имевших связь со Ставкой только через удалённые друг от друга армейские полевые штабы. Подобная командная цепочка, полезная для крупных полевых армий, являлась чрезмерно громоздкой для более мелких и автономных формирований, действовавших во время Гражданской войны. Трёхступенчатая командная цепочка была совершенно излишней и вызывала бюрократические задержки и серьёзные просчёты в отправке приказов и оценке донесений о ситуации на поле боя. В своих мемуарах о Гражданской войне в России И. И. Сукин, Чрезвычайный уполномоченный Колчака по иностранным делам, вспоминает случай, когда связь с удаленными частями на фронте была потеряна в течение нескольких недель (9). Кроме того, существовал заметный недостаток сотрудничества между Ханжиным, командующим белой Западной армии, и Гайдой, командующим Северной армией. Ханжину, генералу артиллерии старой императорской школы, не хватало мужества оспаривать ошибочные директивы Колчака или спорить со Ставкой по поводу оперативных расписаний, диктуемых сверху, часто без каких-либо серьёзных соображений о том, что в действительности происходит на фронте. С другой стороны, Гайда, импульсивный двадцативосьмилетний любимец Колчака, назначенный командующим армии без какой-либо формальной военной подготовки, постоянно спорил с начальником штаба Лебедевым и мчался вперёд Западной армии, часто подвергая левый фланг своей армии опасности и создавая значительный разрыв между двумя армиями. Кроме того, Белая армия не имела достаточного пополнения. В начале наступления были только две резервные части, которые могли быть быстро переброшены к театру военных действий: волжский корпус Каппеля, который не был полностью укомплектован, и украинский «Курень имени Шевченко». Общая численность этих двух резервных соединений составляла не более 12.000-15.000 «штыков и сабель». Поддерживаемая железнодорожным сообщением, способным перемещать войска по первому требованию, Красная армия имела существенные людские ресурсы в Туркестане, Белоруссии, южной России и гарнизонных городах Центральной и Северной России. Наконец, существовала постоянная угроза со стороны суровой погоды, наиболее мощного оружия России против враждебных армий в ее истории. То, что в первую неделю марта было глубоким снегом, в середине апреля превратилось в сотни вздутых ручьев и рек и непроходимую трясину грязи. Половодье замедляло продвижение перегруженных обозами белых дивизий, давая Каменеву желательную отсрочку для реорганизации Первой и Пятой армии красных и укомплектования новой группы войск для контрнаступления.

Директива о весеннем наступлении белых была спущена Ставкой 26-го февраля. Западная армия Ханжина должна была двинуться на запад, вывести из строя 5-ю армию красных, занять участок Бирск-Уфа-Стерлитамак и ударить в тыл 1-й армии красных для оказания помощи казакам Дутова, расположенным вокруг Оренбурга. Северная армия Гайды должна была действовать в северозападном направлении, вступить в бой со 2-й и 3-й армиями красных и занять позиции вдоль выступа Сарапул-Ижевск. Менее крупная Южная армия должна была захватить Оренбург. Не все армейские формирования выдвинулись одновременно. Шестой уральский корпус, который должен был прорвать центр 5-й армии красных, вынужден был дожидаться первой недели марта ввиду плохой погоды и задержек железнодорожного движения между тылом и фронтом. Описывая раннюю стадию наступления, отец автора заметил в своих воспоминаниях: «Седьмого марта тронулись и наши части в метель, по глубочайшему снегу» (10). Несмотря на задержку и сильное сопротивление, две дивизии сошлись под Уфой, и 13-го марта их передовые части вошли в город, тогда как 4-я уфимская дивизия, перескочив с севера, захватила Чишму, жизненно важный железнодорожный Центр, расположенный в 90 километрах юго-западнее Уфы. Ставка надеялась заманить отступавшую 5-ю Красную армию в ловушку, однако, сложный маневр, разработанный в Омске, провалился, и Тухачевскому удалось ускользнуть. Последующая попытка уничтожить 5-ю красную армию опять не удалась, хотя общее сопротивление красных на участке Уфа-Стерлитамак стала резко ослабевать. Во время интенсивного наступления на центральном участке фронта, 3-й и 4-й сибирские корпуса Северной армии белых прорвались через коридор, образовавшийся между 3-й и 2-й армиями красных. Испытывая лишь минимальное сопротивление, 8-го марта Гайда достиг Охан-ска, опередив Западную армию, своего соседа на юге, по меньшей мере, на 180 километров. Южная армия белых продолжала ограниченное продвижение на Оренбургском участке, отстав от Западной армии и оголив свой северный фланг (11).

Не сумев замедлить продвижение белых на запад, первого апреля Красная армия начала откатываться по всему фронту. К середине апреля армии Колчака достигли Глазова и устья Камы на севере, Чистополя и Бугульмы в центре и Шарлыка на юге — в 180 километрах от Оренбурга. В некоторых районах передовые части Западной армии белых были в 200-ах километрах от Самары, Симбирска и Казани, важных городских центров на Волге, оставленных шесть месяцев ранее отступавшей Народной армией и Чехословацким легионом. Несмотря на серьёзные трудности, ставшие очевидными лишь позже, за короткий период в шесть недель Северная армия белых продвинулась на запад на 350 километров от своих баз на восточном склоне Урала. Ликование в Омске было огромным. В своей директиве войскам Колчак оптимистически провозгласил, что «противник на всём фронте разбит, деморализован и отступает» (12).

В первый раз с лета 1918 года, перспектива скорой победы белых над большевиками стала поворачиваться к лучшему. В Донбассе Деникин решительно двигался к Москве, оттесняя Красную армию на север. Двигаясь вдоль русско-эстонской границы, Юденич почти достиг Пскова, проектируя кампанию против Петрограда. Воодушевлённый продвижением своих армий на запад от Урала, 15-го апреля Колчак приказал Западной армии оттеснить 5-ю и 1-ю армии красных за Волгу на симбирско-сызраньском участке, а Южной армии захватить Оренбург. Некоторые старшие офицеры на фронте сомневались в мудрости такого решения, но перспектива скорой победы вынудила даже осторожного генерала Ханжина приказать «отбросить противника на юго-восток в степи и не допуская отхода за Волгу, перехватить важнейшие на ней переправы» (13).

Добрая весть быстро распространилась по Сибири. Воспользовавшись победами на полях сражений, генерал Иванов-Ринов, заместитель Хорвата во Владивостоке, заключил перемирие между Семёновым и Колчаком, вероятно с благословения японцев, которые, в свете побед белых на фронте, решили улучшить отношения с правительством Колчака. Преклоняясь перед внезапным успехом белых армий на Урале, Семёнов признал власть Колчака и подчинился генералу Хорвату, обещая поддержку своего забайкальского казачьего корпуса белому делу в Восточной Сибири (14). Атаман уссурийских казаков И. М. Калмыков поступил аналогично, обещая реорганизовать свою дружину в небольшой корпус, действующий вокруг Хабаровска и вдоль реки Уссури. После производства в генералы Семёнов и Калмыков обрели легитимность и обещали прекратить мешать движению военных грузов по Транссибирской магистрали (15).

Критики Колчака в столицах союзников тоже начали смягчать свои неодобрительные тирады. Даже японцы изменили политику в отношении Омска. За первую неделю апреля японцы полностью изменили свою обычно мрачную оценку перспектив белых в Сибири и начали зондировать почву насчет предоставления военной помощи белым на фронте. Эмигрантские мемуаристы оставили мало воспоминаний о японских предложениях военной помощи Колчаку. Гинс упоминает о них лишь косвенно и подчеркивает, «...уже не раз обсуждался вопрос о привлечении японских войск на фронт» (16). Сукин, который участвовал в обсуждениях по поводу использования японских войск в поддержку белых армий, затрагивает эту тему лишь в общих чертах, предпочитая не поднимать этот вопрос в своих воспоминаниях (17). Премьер-министр Вологодский полностью игнорирует этот вопрос(18). Однако неопубликованная рукопись, хранящаяся в Бахметьевском архиве Колумбийского университета, подробно описывает японское предложение. Вспоминая под конец своей жизни о том то, что он назвал «историческим заседанием о японском предложении помощи», начальник отдела снабжения армии Колчака, генерал Касаткин рассказывает, как на специальном совещании кабинета, созванным Премьер-министром Вологодским, обсуждалось японское предложение без «каких-либо требований» направить пять японских дивизий на фронт и поставить пятьдесят паровозов для улучшения ситуации с транспортом на Транссибирской железнодорожной магистрали (19).

Воспоминания Касаткина содержат ряд противоречий. Он путает время заседания, имена присутствующих и условия японского предложения (20), но его изложение, по существу, правдивое. Заседание, описанное Касаткиным, действительно состоялось. Архивные документы периода марта-апреля 1919 года насчёт отношений Японии с Омским правительством подтверждают сообщение Касаткина, показывая, что Япония действительно была заинтересована в улучшении отношений с Колчаком (21).

По всем сведениям, Колчак на этом совещании не присутствовал. Из тех, кто участвовал на этом совещании, в пользу принятия японского предложения выступили генерал Касаткин, министр транспорта Л. А. Устругов, министр финансов А. А. Михаилов и заместитель начальника штаба А.Н. Андогский, признавший срочность направления подкреплений на фронт. Остальные большей частью были нейтральными, позволив Сукину резко противостоять японской помощи на основании того, что у японцев были скрытые мотивы и им нельзя было доверять. В конце концов, только Михайлов проявил достаточную смелость, чтобы проголосовать за японскую помощь. Все остальные предпочли не выступать против представления Сукина, признавая, что за его рассуждениями стоит сам Верховный правитель. Согласно Касаткину, Колчак не намеревался принять японское предложение, однако, будучи уверен, что Сукин сумеет обеспечить его отклонение кабинетом, решил не принимать участия в обсуждении этого вопроса.

Неясно, было ли японское предложение официально одобрено в Токио или являлось местной инициативой, возможно даже запущенной в виде пробного шара, чтобы определить, было ли Омское правительство действительно заинтересовано в получении японской военной помощи за пределами Байкала. Японские правящие круги в Токио, гражданские и военные, были безнадёжно разделены во взглядах на то, следует ли Японии расширять своё проникновение за пределы Иркутска.

Разногласия часто выливались в интриги и резкие обвинения между японским военным руководством и Министерством иностранных дел Японии. Вполне возможно, что японское предложение могло действительно быть осторожным зондированием японскими военными без ведома Министерства иностранных дел с целью определить, согласится ли Колчак, к которому у них никогда не было полного доверия, на использование японских войск в Западной Сибири. Однако вряд ли это благоприятное предложение было без «всякой компенсации для Японии», как указывал генерал Касаткин в своих мемуарах. Документы этого периода подтверждают, что японцы настойчиво пытались получить рыболовные, рудные и портовые концессии в Приморье и на Сахалине. Их военное предложение поэтому, вероятно, было основано на оформлении более обстоятельного соглашения насчет концессий в Восточной Сибири (22).

Чья версия была более точной, трудно решить сегодня. Был ли прав Касаткин, утверждая, что японцы были готовы оказать «реальную помощь, не требуя никаких компенсаций», или Сукин, который видел в этой помощи только предлог для русских уступок Японии на Дальнем Востоке. Очевидно, что в интересах быстрого окончания Гражданской войны в пользу белых, Колчаку следовало принять японское предложение безоговорочно. Вместо этого, вопреки здравому смыслу, правительство Колчака отказало Японии. К сожалению, военные и гражданские руководители белого движения были более заняты вопросами «скрытых японских мотивов» в Сибири, чем требованиями фронта. При аналогичных обстоятельствах, прагматичный и ясно мыслящий Ленин, вероятно, принял бы японское предложение и проследил бы его реализацию до конца. У Ленина не было никаких политических или территориальных колебаний о сотрудничестве с Германией в то время, когда будущее большевистской революции все еще висело на волоске. Но Колчак был далеко не Ленин. Как писал о своем шефе неизменно саркастичный барон Будберг: «У Колчака нет понятия о практичных сторонах жизни, и он живет миражами и навязанными ему идеями» (23).

Итак, Колчак принял еще одно неудачное решение. Мираж скорой победы без помощи союзников вытеснил осторожную рассудительность, и вместо этого, как печально отметил Касаткин в своих мемуарах, он поддался видению неминуемого падения Казани и Самары и массового восстания крестьян в районах, занятых Красной армией. Основной вопрос, обсуждавшийся советниками Колчака в начале апреля, касался не иностранной помощи или расширения интервенции, а того, как наилучшим образом нанести решающий удар в направлении Москвы. Сукин, принадлежавший к ближайшему окружению Колчака, подчеркивает это в своих воспоминаниях, заявляя вполне определенно, что имелась «большая склонность нашего командования к избранию северного пути» (24). Выдвигалось много причин в пользу северного маршрута для наступления на Москву. Основной аргумент сводился к тому, что крестьянское население Пермской, Вятской и Ярославской губерний относилось более положительно к белому делу, чем южные губернии, которые надо было пересечь для воссоединения с армией Деникина. Генерал Нокс, поддерживавший исключительно близкие отношения с Колчаком, также настойчиво советовал соединиться с высадившимися союзниками в Архангельске и высмеивал попытку прорыва к Деникину, называя её «фантастическим дурманом», лишённым всякого военного оправдания. Наиболее громким сторонником северного пути был тщеславный и безрассудный генерал Гайда, уже видевший себя входящим в Москву во главе победоносной Северной армии (25). Напряженная атмосфера в Омске нуждалась в реализме. Она была полна романтических ожиданий скорой победы на полях сражений, победы, которая приведёт к захвату Москвы и уничтожению большевистского режима.

2

Именно в таком оптимистичном настроении обманчивых ожиданий скорой победы Омск повернулся лицом к своим внутренним задачам, которыми он пренебрегал с ноября 1918 года. Эти задачи отошли на второй план во время весеннего наступления. Успешное решение этих задач теперь стало делом наибольшей срочности, однако, перспективы на их скорое и эффективное разрешение были далеко не многообещающими.

За два года, прошедшие со времени Февральской революции, незначительный провинциальный город Омск с населением не превышавшим сто тысяч чел., превратился в сибирскую полумиллионную столицу, а по некоторым утверждениям, достигавшую миллиона жителей. К весне 1919 года Омск был так плотно набит людьми, что вновь прибывшие, не имевшие денег на взятку на снятие жилья в приличной квартире, вынуждены были соглашаться на проживание в старых железнодорожных вагонах, разваленных правительственных зданиях и наспех построенных бараках в пригородах Омска. Описывая условия, существовавшие в городе в 1919 году, В.П.Аничков, выдающийся банкир и советник министерства финансов, заметил, что «люди жили в трущобах и коммунальных кухнях, было много пьянства, отсутствие санитарных условий и ужасное размножение крыс» (26).

Омск превратился во временное убежище полных уныния беженцев, искавших прибежища от беспорядков, вызванных октябрьским переворотом. Консервативные банкиры и лишённые своей собственности помещики, разочарованная интеллигенция и разоренные деловые люди, бывшие правительственные чиновники и военные офицеры, зажиточные крестьяне и ремесленники, вместе со своими семьями и оставшимся имуществом бежали в столицу белых, стремясь найти спасение от того, что многие называли новым «смутным временем». Омск стал их последней надеждой. В процессе неожиданного роста город забыл о хороших манерах, этике и лояльности — все преследовали свои собственные эгоистические цели, выступая за или против проведения экономических и политических реформ в районах, находившихся под управлением Колчака. В политических салонах и общественных учреждениях, городская элита, иностранные эмиссары, колчаковские офицеры, энергичные предприниматели и аферисты предавались интригам и бесконечным дебатам, в то время, как местные фельетонисты и журналисты с нетерпением ждали последних известий с фронта. Омск превратился в огромный вооружённый лагерь с парадными мундирами, салонами, кабаре, ломбардами, публичными домами, чванливыми штабными офицерами, гарнизонными солдатами, упрямыми политиками и нетерпеливыми газетчиками, старавшимися повлиять на решение вопросов, вышедших на передний план в Омске. Именно в такой атмосфере последних надежд на лучшее, интриг, всяческих слухов, двуличия, беспокойства и неизбежного горестного разочарования Колчаку и его министрам пришлось решать наиболее срочные задачи, усугубленные вкусом победы и новыми требованиями фронта.

Первой наиболее важной задачей стало финансовое обеспечение. Войскам и поставщикам оружия надо было платить, железнодорожную сеть содержать в надлежащем состоянии, банковские займы возмещать и платить проценты по государственным долговым обязательствам. Каким-то образом правительству надо было повысить уровень доходов, сократить растущие расходы и огромный импортно-экспортный дефицит для стабилизации рубля на рынке иностранных валют. Кроме того, общественность надо было убедить в том, что российская валюта имеет ценность и обязательна для приёма по всей территории, находящейся под контролем белых. Задание было ошеломляющее.

Ни одна воюющая страна никогда полностью не могла держать свои расходы на одном уровне с доходами. Для Омска пытаться сбалансировать свой государственный бюджет было безнадёжной задачей. Расходы за декабрь 1918 года равнялись катастрофической цифре размером в 619.740.000 рублей по сравнению с доходами, равными лишь 75.000.000 рублей (27), т. е. восемь рублей расхода на каждый рубль дохода. В первом квартале 1919 года импорт превышал экспорт почти на триста миллионов рублей, сильно нарушая обменный курс рубля в Сибири (28). Внутренняя торговля была также нарушена, а новый приток денег находился в состоянии полного хаоса. По крайней мере, тридцать различных денежных знаков, национальных, областных и даже выпущенных частным сектором, циркулировали в районах, находившихся под контролем Белой армии. Наиболее обычными и широко распространенными являлись двадцатирублёвые и сорокарублёвые керенки, первоначально напечатанные правительством Керенского. Они печатались советским правительством в большом количестве и являлись признанной валютой в губерниях центральной России, находившихся под контролем Красной армии. Согласно одному сообщению, в апреле 1919 года почти восемьдесят миллиардов рублей керенками были запущены в оборот большевиками (29) и переправлены через линию фронта для оказания помощи большевистским агентам и агитаторам в их подпольной работе в Сибири. Вслед за керенками шли сибирские банкноты жёлтого цвета, известные в народе как сибирки. Они неохотно принимались в Западной и Центральной Сибири, а в Харбине и во Владивостоке, большинство торговцев отказывалось от них наотрез, потому что они поступали в крупных купюрах и должны были обмениваться на более мелкие денежные знаки с огромной скидкой. Население воспринимало обе валюты с насмешкой. Банкноты были напечатаны на бумаге плохого качества, которая быстро изнашивалась. Керенки печатались на больших листах бумаги, которые разрезались на отдельные банкноты достоинством в 20 и 40 рублей, а сибирки запускались в оборот уже разрезанными на отдельные банкноты. Проблема устойчивого денежного обращения осложнялась бесчисленными подделками обеих валют, наводнивших финансовые рынки Сибири. В виду девальвации и широко распространённых подделок, торговцы зачастую отказывались принимать эти денежные знаки, заявляя с типично русским мрачным юмором, что керенки годятся лишь для обёртки колбасы, а сибирки — для туалетной бумаги.

Единственные русские денежные знаки, которые пользовались популярностью и, следовательно, припрятывались, были старые романовские банкноты, которых не хватало по всей Сибири, в особенности на Дальнем Востоке (30).

Государственная казна и более богатые слои населения Сибири не испытывали недостатка в драгоценных металлах. В сейфах Омского государственного банка бездействовало под круглосуточной охраной, специально выделенного для этой цели отряда омского гарнизона, примерно две трети золотого запаса Российской империи. Огромное количество золотых монет, золотых слитков, серебра, платины, сплава из золота и серебра, предметов искусства из золота и серебра поступило из Казначейства после захвата Казани в 1918 году объединёнными силами Народной армии и Чехословацкого корпуса. Успешно вывезенный без всяких потерь из Челябинска золотой запас оценивался в 651.532.000 золотых рублей (31). По цене золота 1995 года, общая стоимость указанных драгоценностей равнялась более двадцати миллиардам американских долларов. С момента прибытия в Омск золотой запас оставался нетронутым, но в конце мая две партии золотых монет и слитков были посланы во Владивосток, одна — на сумму в 68.262.000 золотых рублей для уплаты английскому, французскому и японскому правительствам за военные поставки, а другая, несколько недель спустя, — на 126.765.000 золотых рублей (32), внесённых в качестве депозита в иностранные банки и синдикаты для закупки боеприпасов в США и Великобритании без одобрения их правительствами (33).

Более прогрессивные члены кабинета, включая министра финансов Михайлова, советовали использовать золото для обеспечения новой валюты Омского правительства, однако старые финансовые специалисты — В. И. Новицкий, А. И. Путилов, В. П. Аничков и бывший царский министр финансов В. Н. Коковцев — были безоговорочно против золотого стандарта в то время, когда экономическая и политическая ситуация в Сибири была ещё нестабильной. Спор продолжался несколько месяцев, принуждая Колчака занять твёрдую позицию. Настаивая на том, что Омское правительство является лишь временным, Колчак постановил, что его правительство «не имеет прав на расходование наследства народа» и, что золотой запас должен оставаться нетронутым «на благо возрождённого русского государства» (34).

Таким образом, вопрос о финансовой реформе так и не был решён. Предыдущие усилия сбалансировать бюджет и торговый дефицит не осуществились. Были попытки повысить цены на табак и водку и ввести государственную монополию на продажу алкоголя и сахара, но и они были безуспешны. Беспорядок в денежном снабжении оставался главной проблемой, влиявшей на всю экономическую жизнь Сибири и восточной части европейской России, занятой белыми. Все знали, что она должна быть как-то решена для дальнейшего обеспечения существования Омского правительства. Три внешних причины, наконец, довели вопрос до кульминационной точки. Во-первых, число и объём подделок достигли таких размеров, что общественный спрос на сибирскую валюту упал так резко, что никто не хотел иметь ничего общего со злополучными сибирками, несмотря на то, что некоторые подделки в действительности были лучшего качества, чем банкноты, напечатанные правительством. Постоянный поток поддельных керенок, миллиардами проникал в Сибирь из Китая, дестабилизируя шаткую сибирскую экономику. Во вторых, финансовая спекуляция стала настолько распространённой, что почти все, включая иностранных представителей и поставщиков вооружений, занимались спекуляцией, используя постоянно колеблющийся обменный курс рубля для личного обогащения за счёт государства. Третье, наиболее настойчивое требование финансовой реформы, исходило от фронта. Успех весеннего наступления повысил надежды на скорую победу над большевиками, требуя от власти срочного введения новых денежных знаков не только для стабилизации экономики Сибири, но также для управления регионами, занятыми наступавшей Белой армией. Надо было не только уничтожить неплатежеспособные сибирки, но и заменить напечатанные большевиками керенки во всех районах, находившихся под юрисдикцией белого правительства, причём вторая задача была более приоритетной.

Поэтому 18 апреля министр финансов Михайлов объявил, что все керенки, находящиеся в руках населения подконтрольных правительству территорий, подлежат передаче уполномоченным правительственным органам в период между 15-м мая и 15-м июня в обмен на государственные векселя, гарантирующие держателям половину суммы в новых омских рублях, а вторую половину в процентных облигациях сроком на двадцать лет (35). Векселя должны были быть представлены для оплаты до 1-го января 1920 года. План состоял в том, чтобы пустить в оборот новую всероссийскую валюту в купюрах по двадцать пять и сто рублей, которые со временем заменили бы все находящиеся в обороте бумажные деньги, включая сибирки, объединив таким способом всю российскую денежную систему. Реформа была начата в ожидании получения партии высококачественных банкнот из США, заказанных в 1917 году Временным правительством России и напечатанных в США на американских станках. Несмотря на заверения русского посла в США В. А. Бахметьева в том, что они будут переданы правительству Колчака, новые банкноты не прибыли в Омск, как первоначально ожидалось. Сегодня трудно понять, в чем состояли истинные причины этой задержки. Государственный департамент США предложил чрезвычайно хитроумное объяснение, указывая на то, что правительство Колчака не имело законного права на банкноты, напечатанные в США для Государственного банка России, т. к. Омское правительство не было признано в качестве законного преемника Временного правительства, созданного в марте 1917 года (36). Кроме того, вероятно, Вашингтон не хотел участвовать в создании иностранной валюты, не основанной на золотом стандарте. Однако основная причина, видимо, состояла в том, президент Вильсон продолжал сомневаться в Колчаке и не желал одобрить отправку банкнот до тех пор, пока Омское правительство не будет полностью признано всеми союзниками. После неоднократных просьб со стороны Бахметьева, Вильсон, наконец, разрешил отправку банкнот с условием, что на них будет напечатано, что они выпущены Омским правительством, а не Государственным банком России. Это особое условие было неприемлемо для правительства Колчака, которое по понятным причинам хотело, чтобы новая валюта пользовалась престижем Государственного банка России. К тому времени, как дипломатический спор был улажен, и новые банкноты были, наконец, выпущены американцами, армии адмирала Колчака уже отступали, и вся финансовая реформа потеряла смысл. Стоимость омского рубля безудержно падала, цены ежедневно росли. Японская йена и американский доллар стали единственными надёжными валютами в Сибири. За провал всей операции обвиняли Михайлова. Те, кто сменили свои керенки на новые омские рубли негодовали против правительства. Критики винили Михайлова, настаивая на том, что он не смог принять во внимание все факторы, влиявшие на предлагаемую денежную реформу, и что он был больше заинтересован в политических интригах и в своём личном положении в колчаковской иерархии, нежели в стабильности правительства, которое лично он помог привести к власти (37). В этом обвинении есть доля правды, но весьма маловероятно, что кто-нибудь другой смог бы достигнуть более положительных результатов. Учитывая размеры спекуляции, дипломатических споров и пререканий по поводу банкнот, напечатанных в США, и, главным образом, неудержимого и чрезмерного оптимизма вокруг успеха весеннего наступления, финансовая реформа с самого начала была обречена.

Вторая и, в некоторых отношениях, более спорная попытка провести реформу касалась всепоглощающего вопроса о земле, хотя в Сибири земельная реформа не вызывала таких разногласий, как в европейской части России. В Сибири было мало помещиков. Подавляющее большинство крестьянского населения пахали свою землю и принадлежали к кооперативам, причём даже еврейские поселенцы, многие годы испытывавшие антагонизм и репрессии на Украине и на юге европейской части России, жили в Сибири, не испытывая особенной враждебности со стороны своих русских и украинских соседей. Некоторая напряжённость действительно существовала между старыми и новыми поселенцами, но она никогда не достигала угрожающих размеров. В большинстве случаев землевладение в Сибири состояло из казённых земель предоставленных сельским общинам, в которых каждое крестьянское хозяйство могло арендовать отдельные участки земли для личного использования и обработки. Фактически это равнялось собственному владению.

Обстановка в европейской части России, особенно в среднем течении Волги, где крестьянские беспорядки возникали довольно часто, была менее стабильна. В среднем бассейне Волги находились сотни крупных поместий, многие из которых принадлежали отсутствующим хозяевам, но были заняты крестьянами в 1917 и 1918 годах. С продвижением белых в глубину европейской части России, Омску пришлось выдвинуть обстоятельную программу, чтобы убедить крестьян в искренности белого правительства по поводу постоянного владения земельными наделами, занятыми ими в 1917 и 1918 годах. Наступающая Белая армия не могла рассчитывать на поддержку крестьянства без проведения политики, которой местное крестьянство симпатизировало.

Предыдущие попытки решить вопрос о земельной реформе оканчивались неудачей. Правительство КОМУЧ'а на Волге так никогда и не урегулировало эту проблему. Пытаясь избегать спорных вопросов, оно восстановило земельные комитеты, организованные Временным правительством в 1917 году, указало им на необходимость изучения земельной реформы и, в июле 1918 года удостоверило, что «любой человек, засеявший поле, имеет право на его урожай». Это представляло собой временную директиву, позволявшую землевладельцам и крестьянам, занявшим землю, использовать пахотные поля под озимые посевы, но не затрагивало вопроса о землевладении в будущем (38). Временное правительство Сибири сочувствовало желаниям сибирского крестьянина еще меньше, чем КОМУЧ. За несколько дней до прихода к власти в июле 1918 года, оно приказало возвратить все поместья их прежним владельцам до принятия окончательного постановления по земельному вопросу Учредительным Собранием (39). Правительству Колчака необходимо было найти положительное решение вопроса о земле для завоевания поддержки русского крестьянина. В принципе, Колчак хотел решить земельный вопрос на постоянной основе. Он признавал, что дореволюционные землевладельческие отношения в деревне должны быть заменены новыми видами собственности, позволяющими переход к крестьянину не только казенных земель в соответствии со столыпинской реформой, но и частных поместий аристократии и мелкопоместного дворянства.

Однако на практике Колчак уклонялся от прямого решения земельного вопроса и полагался на рекомендации своих ближайших советников. Реагируя 5-го апреля на требования, вызванные продвижением армии вглубь европейской части России, Колчак отменил суровый указ сибирского правительства о возврате всех поместий их бывшим владельцам, а тремя днями позже издал «декларацию» о земле, в которой он установил, что [землю] засеял и обработал, хотя не был ни собственником, ни арендатором имеют право снимать с неё урожай» (40). Новый указ перефразировал директиву КОМУЧ'а, выданную годом раньше в Самаре в пользу крестьян, занявших помещичьи земли в 1917 и 1918 годах. Указ Колчака был широко разрекламирован в русской и международной прессе в качестве первого шага к постоянному решению земельного вопроса. Подобно указу КОМУЧ'а от 1918 года, он обещал крестьянам уверенность в обработке земли, занятой ими ещё на один год. Критики этого указа быстро подметили, что в первую очередь, указ был направлен не на решение вопроса о земле, а на облегчение снабжения Белой Армий продовольствием и фуражом во время её продвижения на запад.

Несмотря на заверения, что вопрос о земле будет окончательно решён позже Учредительным Собранием, и что правительство предоставит вполне достаточные гарантии для получения крестьянскими хозяйствами полных имущественных прав, основанных на справедливом распределении занятых участков, земельный указ Колчака вызвал широкое недовольство в рядах либеральной интеллигенции и среди крестьян, стремившихся приобрести собственную землю. Он не сумел удовлетворить крестьян, ожидавших окончательного решения вопроса, и раздражал более умеренных землевладельцев, планировавших продать свои помещичьи земли крестьянам путем временного принятия правительством обязанности выполнять роль агента по продаже земли и управлению земельной собственностью, пока решаются условия продажи. В Совете министров Георгий Гинс умолял Колчака включить в декларацию твёрдое обещание о том, что ни один участок земли, занятый крестьянином, не будет возвращён бывшим хозяевам, однако сторонники более жёсткой линии — Лебедев, Михайлов и Сукин — добились своего (41). Они были против любых уступок крестьянству, утверждая, что передача земли в постоянное пользование без надлежащей компенсации нарушает принцип священности частной собственности и может отдалить консервативных помещиков и офицеров, которые, по их мнению, являлись стержнем Белой армии. Эта точка зрения сомнительна, так как многие кадровые офицеры, включая самого Колчака, не принадлежали к землевладельческому классу. Для подкрепления своих аргументов консерваторы напоминали Колчаку, что в качестве временного правителя его первейшая обязанность заключалась в вытеснении большевиков и восстановлении порядка в России, а не в законодательных вопросах, которыми должно было заняться Учредительное Собрание, созванное после окончания Гражданской войны (42).

Дискуссию вокруг декларации подхватила общественность в лице Союза русских землевладельцев, влиятельной группы, яро настроенной против деления или экспроприации помещичьих земель. В итоге дискуссия перешла в Совет министров, где вопрос горячо обсуждался членами кабинета. Предложение Гинса разрешить крестьянам, занявшим земли, продолжать ими пользоваться после их выкупа у специально основанных для этой цели правительственных фондов, не прошло в Совете министров (43). Несмотря на господство сторонников «жёсткой» линии, которые выступали против дополнительных уступок, 13-го апреля был достигнут компромисс. При голосовании предложения министра земледелия Н.И.Петрова (не родственника автора или его отца), Совет министров семью голосами против шести принял «рекомендательное положение», внёсшее ясность в вопрос о временном управлении землёй. Подобно многим другим российским указам и законодательным актам, оно было с длинным названием: «Уложение о передаче во временное управление правительственным органам земель, изъятых из фактического владения своих законных владельцев и переданных для фактического использования сельским населением». Одобренное положение предписывало, что все земли, захваченные и поделённые крестьянством, будут переданы во временное управление правительству, которое затем сдаст их в аренду крестьянам до тех пор, пока Учредительное Собрание не вынесет постоянное решение по земельному вопросу (44).

Принятие законодательного акта о земле ознаменовало собой победу более умеренных членов Совета министров, однако, это не удовлетворило крестьянство и либеральную интеллигенцию, оставив вопрос о владении землей в подвешенном состоянии. Согласно его критикам, закон выбрал правительство хранителем земли поневоле с нечетко оговоренным правом продавать землю крестьянам-арендаторам в будущем на неопределённых условиях. В действительности, этот акт являлся значительной победой для умеренных членов кабинета министров. Подчеркивая важность изменения аграрных отношений, которое большинство мыслящих людей считали необходимым в восстановленном и модернизированном Российком государстве, 8-го апреля Колчак внёс в предисловие законодательного акта разъяснительную фразу о том, что его общей целью является «облегчение перехода земли в собственность трудового крестьянского хозяйства». Некоторые западные обозреватели сомневаются в искренности и заинтересованности Колчака в решении земельного вопроса, полагая, что при его чрезмерной озабоченности военным положением, у него не было времени уделить этому вопросу достаточно внимания (45). Это суждение отчасти верно, но не следует упускать из виду, что и декларация, и рекомендательное положение представляли значительный шаг к решению земельного вопроса, невзирая на то, что о них думал Верховный правитель. Они представляли более основательный подход к решению земельного вопроса, чем указ КОМУЧ'а в 1918 году. К сожалению, сами крестьяне видели попытку Колчака провести земельную реформу в ином свете. Для них и декларация, и рекомендательное положение казались юридическими хитростями, которые обещали много, но ничего не давали, сильно отличаясь от элементарного ленинского лозунга «вся земля крестьянам», обещавшего то, что каждый крестьянин хотел услышать, вопреки его воплощению в реальность.

Два других вопроса, связанных с управлением и продвижением Белой армии на запад, поглощали внимание Верховного правителя и Совета министров. Эти вопросы имели отношение к ухудшавшимся отношениям между центром и местными правительствами и ко всё ещё нерешённому вопросу об Учредительном Собрании. Как финансовый и земельный вопросы, они тоже находились в подвешенном состоянии, но только до конца января 1919 года. В феврале, в предвидении ожидаемого продвижения Белой армии в районы, освобождённые от большевиков, и в результате возрастающих беспорядков в Сибири, белое руководство было вынуждено заняться обоими вопросами, с целью заложить основу для предусмотренного быстрого перехода от военной диктатуры к представительному гражданскому правлению.

Задача, стоявшая перед Колчаком и его Советом министров, была не из лёгких. Ноябрьский государственный переворот в Омске изгнал эсеров из центра управления, но не из местных земств и дум, где эсеры продолжали участвовать в местных правительствах, проводя левую социальную и экономическую политику и занимаясь политической подрывной деятельностью и пропагандой против центрального правительства в Омске. В некоторых районах с помощью местного большевистского подполья такая деятельность превращалась в саботаж и восстания, заканчивавшиеся случайными убийствами армейских офицеров и гражданских чиновников. Как писал Гинс зимой 1919 года, «революционные вспышки в стране не прекратились» (46). В ночь с 1-го на 2-е февраля большевистские агенты проникли в армейские казармы в Омске и с помощью радикально настроенных солдат изрубили на куски несколько десятков офицеров без всякой причины (47). Аналогичные случаи жестоких и бесчеловечных революционных злодеяний происходили в Томске, Новониколаевске, Челябинске, Красноярске и во многих городах Енисейской губернии (48). В результате политических беспорядков и открытых восстаний Центральному правительству пришлось объявить военное положение в нескольких сибирских губерниях зимой 1919 года. Местные земства не оказывали никакой помощи в подавлении беспорядков или в противодействии антиправительственной агитации. Напротив, многие местные земства были очагами революционной деятельности, вызывающе направленной против Омска (49). В ноябре 1918 года они открыто протестовали против установления военной диктатуры, требуя восстановления Директории и привлечения к суду лиц, спланировавших и осуществивших переворот. В марте 1919 года, пользуясь тем, что правительство было поглощено весенним наступлением, они опять накаляли обстановку, агитируя против Омского правительства и людей, приведших его к власти. На фронте и в Ставке ситуация была менее угрожающая лишь потому, что военное командование искореняло всю подрывную деятельность в зародыше. В остальной Сибири, включая такие отдалённые места, как Иркутск и Владивосток, эта деятельность была слишком опасной, чтобы её игнорировать. Именно в такой обстановке внутренних политических беспорядков и прямого сопротивления центральному правительству, Колчаку и его министрам приходилось искать умеренную позицию, которая могла бы успокоить местные органы управления, удовлетворить генералов и одновременно создать минимум безопасности для самого правительства и широкой общественности.

С первых дней своего пребывания на посту Верховного правителя России Колчак торжественно обещал восстановить свободу местных общин и защищать гражданские права российских жителей. У него были хорошие намерения, однако их претворение в жизнь, особенно в условиях взрывоопасной обстановки Гражданской войны, было совершенно иным делом. Запутавшись между непримиримостью эсеров против его правительства и твердым консерватизмом сторонников «жёсткой» линии в армии, рассматривавших любого, находившегося по левую сторону от них, как врага-заговорщика, Колчак неизменно жертвовал своими добрыми намерениями в пользу поддержания порядка и заботы о своих вооруженных силах. На практике, это требовало проведения в жизнь двух отдельных стратегий, одной, инициированной правительством, а другой — партией кадетов, приведшей Колчака к власти и стремившейся увеличить своё влияние в городских центрах Сибири. Правительство Колчака систематически ослабляло власть земств путем изъятия из их юрисдикции в пользу центра таких функций, как контроль над полувоенными формированиями и полицией, руководство общественным образованием и медицинскими учреждениями, контроль над рабочей силой и управление местным налогообложением и фискальной политикой (50). Кадеты со своей стороны старались уменьшить влияние социалистических партий в местных думах и избирательных комиссиях. Они убедили правительство временно упразднить систему партийного пропорционального представительства и заменить её системой прямого мажоритарного представительства, дающей отдельным кандидатам, пользующимся поддержкой партии кадетов, более высокий шанс победить на местных выборах (51). Военные также ограничивали власть и функции местных правительств. В регионах Сибири, а также во вновь занятых губерниях бассейнов Волги и Камы, где действовало военное положение, армейские офицеры занимались заготовкой продуктов питания и кормов, призывом на военную службу, и даже вмешивались в независимые дела местного правосудия, особенно в тех случаях, когда обвиняемые считались врагами власти. Центральная власть Омска сильно урезала местную автономию и сильно подрывала свободу местного населения.

Не все соглашались с колчаковской программой централизации и с резким сдерживанием эсеровской деятельности. Поднимались голоса против этого и в Кабинете министров и среди назначенных Колчаком местных чиновников (52). Гинс, к примеру, ратовал за социальную солидарность и во многих случаях старался создать твёрдое большинство в Кабинете министров против реакционных голосов Лебедева, Михайлова и Г. Г. Тельберга, наиболее правого члена Совета Колчака. Он делал это, несмотря на то, что централизация функций, относящихся к ведению войны, и кампания, направленная на подавление эсеровской деятельности, не были необоснованными мерами. Сторонники эсеров активно участвовали в проведении антиомской пропаганды, критиковали военные указы и занимались тайной поддержкой большевистского подполья. Всесибирский Союз земств и муниципальных властей Сибземгор являлся организацией, почти исключительно контролируемой эсерами и открыто агитировавшей против Омска. Зимой 1919 года возникали даже случаи прямого сотрудничества между эсерами и большевиками. Двенадцатого января 1919 года радиопередача из Москвы подтвердила, что Комитет членов Учредительного Собрания, состоявший из остатков эсеровской группы, созданной в противовес Директории и правительства после Уфимской конференции, вёл переговоры с большевистским революционным военным комитетом в Уфе по вопросу предложения «своих сил для борьбы против Колчака и Антанты» (53). Из этого ничего не вышло, так как большевики не были заинтересованы в восстановлении многопартийной системы правления, но было очевидно, что члены радикальной черновской фракции партии эсеров в Сибири и на Урале представляли значительный риск для безопасности Колчаковского режима во время Гражданской войны к востоку от Волги. А война действительно была беспощадной схваткой между двумя диктатурами, одной незаконной, и другой, всё ещё пытавшейся завоевать международное признание.

Советские историки изображали политику белых исключительно в чёрных красках. Согласно этому изображению, чиновники Колчака и белогвардейские офицеры, пропитанные царскими традициями централизованного правления и сопровождавших её репрессий, уничтожали социалистические политические организации и грабили сибирскую и уральскую деревню. Придавая, как правило, мало значения реальностям пространства и времени, они переносили историю репрессий и партизанской деятельности в регионах восточнее Иртыша в Западную Сибирь оккупированные районы бассейнов Волги и Камы (54). Историография событий, происходивших восточнее Иртыша, неоспорима. Действительно, атаманщина, то есть самоуправство и произвол казачьих предводителей, являлась частью повседневной жизни в районах, расположенных к востоку от Омска, в Алтайском крае, под Барнаулом и Енисейском, и дальше по Ангаре на север от Иркутска.

В Центральной Сибири — Розанов, Анненков и Красильников, а в восточной части Западной Сибири — Иванов-Ринов зверски подавляли крестьянские и рабочие восстания против Омского правительства, порождая партизанскую активность в редконаселённых районах по обе стороны Транссибирской магистрали. В Забайкалье и в Восточной Сибири — Семёнов и Калмыков подавляли открытую оппозицию, которая выступала против их вероломного и независимого господства. Ничего подобного не было в районах, расположенных западнее Иртыша и на театре военных действий, — только отдельные эпизоды мародёрства, беспорядочных казней политкомиссаров и агитаторов, и применение «казарменного» правосудия в отношении новобранцев и военнопленных. К тому же, западнее Иртыша партизаны не проявляли пробольшевисткой активности. Армии Колчака всё ещё вели себя, как великодушные победители; причём ограбление гражданского населения, проживавшего западнее Омска, началось только после июня 1919 года, когда Белая армия стала отступать на восток.

Вопрос о созыве Учредительного Собрания тоже оставался нетронутым. Весной 1919 года было мало интереса к его разрешению. Для большинства населения, дискуссия по поводу Учредительного Собрания являлась слишком абстрактной. В то время, когда конец Гражданской войны всё еще не был виден, большинство людей предпочитало не заниматься делами, которые могли выступить на передний план лишь позднее. Однако для либеральной интеллигенции и для гражданских и военных руководителей Омского правительства идея представительного правления и способ ее осуществления составляли огромный смысл. Они были крайне озабочены тем, как Всероссийское Учредительное Собрание повлияет на их будущую жизнь, и какие политические изменения ожидают их после ликвидации большевистской диктатуры.

Предыдущие попытки решить, как лучше провести выборы в Учредительное Собрание и обеспечить его дальнейшую работу неизменно заходили в тупик. Компромисс, достигнутый на Уфимском Собрании в октябре 1918 года, никого не удовлетворил. Большинство членов эсеровской партии оставались безоговорочно преданными

Учредительному Собранию, избранному в 1917 году. У них в нём было явное большинство, от которого они не собирались отказываться. Кадеты по очевидным причинам были сторонниками новых выборов, которые, как они считали, предоставят им больше возможности в решениях правительственных дел. Они потерпели серьёзное поражение в 1917 году и поэтому были против придания законности Учредительному Собранию, собравшемуся в январе 1918 года. Офицерство расходилось в своих взглядах по этому вопросу. Одни были глубоко преданы идее представительного правительства, а другие продолжали надеяться на реставрацию монархии и самодержавия, как лучших форм правления для России после Гражданской войны. Военное и гражданское руководство также смотрело на этот вопрос по-разному. Несмотря на утверждения советских историков, что большинство старших офицеров Белой армии не симпатизировали выборной демократической системе (55), было бы ошибкой категорически заявлять, что белый офицерский корпус был против Учредительного Собрания в любом виде. На мой взгляд, в случае победы белых многое зависело от того, какая фракция или группа высших офицеров взяла бы верх в России, чтобы оказать влияние на вновь возникающий русский политический строй, — реакционеры, как Юденич, Гурко, Лебедев, Сахаров и компания, или более либеральные и демократичные Деникин, Каппель, Войцеховский и их более молодые коллеги, окончившие Военную академию после 1910 года.

Существовали также некоторые сомнения насчет оппозиции Колчака по вопросу Учредительного Собрания. Во многих случаях Верховный правитель настойчиво утверждал, что он не считает свою власть постоянной, и как только будут установлены порядок и законность, он передаст ее национальному собранию, избранному по принципу всеобщего избирательного права. Однако существовали различные мнения о том, что он будет делать на практике. Генерал М. А. Иностранцев, которого Колчак выбрал в качестве главы специальной комиссии по расследованию разногласий между Гайдой и Лебедевым, вспоминал, как в неофициальной беседе Адмирал сказал ему, что он действительно созовёт Учредительное Собрание, но при этом позволит только «здравонастроенным» и «здоровым элементам» участвовать в нём, отказывая в участии «пустомелям», эвфемически подразумевая под этим выражением Керенского и его попутчиков, которых Адмирал винил за все беды, выпавшие на долю

России после Февральской революции (56). Георгий Гинс, близко познакомившийся с Колчаком во время их десятидневного путешествия на пароходе в Тобольск, был убеждён, что Колчак был глубоко предан идее Учредительного Собрания, и не имел намерений навязывать ему свою волю после победы над большевиками (57). Следовательно, вопрос состоял не в том, образует ли Колчак представительное правительство или нет, а скорее в том, кто будет в него избран, и какие ограничения будут возложены на избирателей. Твёрдая вера адмирала в необходимость новых выборов не являлась чем-то новым. Уже на Уфимском Совещании представитель народных социалистов Чамбулов высказал мысль, что Учредительное Собрание, избранное в январе 1918 года, давно стало неуместным и «подобно монархии, свергнутой революцией, являлось вымершим институтом, свергнутым событиями Гражданской войны» (58). В заявлении Чамбулова было много правды. Результаты выборов Учредительного Собрания, избранного в январе 1918 года, указывали на наличие большого процента голосов, поданных против партии кадетов и её бескомпромиссной позиции о дальнейшем участии России в Первой мировой войне. Однако эта война окончилась в ноябре 1918, и колоссальные демографические изменения в России после её окончания неизбежно должны были повлиять на результаты новых выборов. Балтийские губернии и Кавказ канули в Лету. Включение Украины в состав нового российского государства было в лучшем случае вопросом спорным. Многие западные границы России были также изменены. Было очевидно для всех, кроме упрямых черновцев, что нужны были новые выборы для избрания Учредительного Собрания, отражающего истинное лицо всероссийского электората после 1918 года. Менее радикальные социалистические фракции — народные социалисты, группа «Единство» и даже некоторые меньшевики — полностью понимали необходимость новых выборов. Не случайно Колчак предпочитал назначение А. Л. Белоруссова, имевшего связи с народными социалистами, на должность председателя избирательной комиссии с целью проведения выборов.

С расширением белого продвижения в европейскую часть России, вопрос об избрании Учредительного Собрания становился более срочным. Чтобы успокоить скептиков, заявлявших, что поддержка Колчаком программы Учредительного Собрания является лишь пропагандистской уловкой, Омску нужно было безоговорочно объявить свою позицию по вопросу Всероссийского Учредительного Собрания. Отвечая на возгласы скептиков и на требования, выдвигаемые наступлением Белой армии за Урал, вглубь европейской части России, Колчак в конце апреля одобрил создание избирательной комиссии и назначил Белоруссова её председателем. Однако лишь к концу мая комиссия приступила к работе над такими фундаментальными вопросами, как всеобщее избирательное право, назначение избирательных советов, участие в выборах лиц нерусской национальности, и организация самого избирательного процесса.

В контексте всеобщей борьбы за власть и проведение определённой политической линии в антибольшевистской России весной 1919 года, решение вопросов, поднятых в настоящей главе, могло иметь колоссальное влияние на исход Гражданской войны. Но в более близкой и ограниченной перспективе весеннего наступления они были только вопросами, предлагаемыми для обсуждения. К середине апреля 1919 года, более срочное решение таких вопросов, как земельная реформа, отношение с местными органами самоуправления или конечная структура Учредительного Собрания, уже не играли решающей роли для населения Сибири и Восточной России. Было слишком поздно думать об этом, слишком поздно убеждать крестьян, что их служба в Белой армии была в их собственных интересах, слишком поздно получать доверие либеральной интеллигенции, слишком поздно завоевывать безоговорочную поддержку колеблющихся союзников. Антанта, как большевистская пропаганда называла союзников, которых она обвиняла в развязывании и продолжении Гражданской войны, более не была заинтересована в бесконечной поддержке белого движения. Будущее колчаковского правительства можно было теперь решить только на поле сражения, где в середине апреля Белая армия, казалось, имела безусловное преимущество. На некоторых участках театра военных действий передовые отряды Западной армии белых находились менее, чем в ста километрах от Волги, а сибирская Северная армия заняла Глазов. Оптимизм белых по поводу решающего наступления на Москву теперь оставался единственным фактором, на который могли рассчитывать Колчак и его самонадеянные генералы в Ставке. Всё остальное казалось излишним и крайне преувеличенным.

ПРИМЕЧАНИЯ К ГЛАВЕ СЕДЬМОЙ

1. Эйхе. Опрокинутый тыл. С. 143.

2. Paul P. Petroff (Петров). Моим сыновьям. Неопубликованная автобиография. АФГИР.

3. Петров. От Волги до Тихого океана. С.72.

4. Петров. Роковые годы. С. 143.

5. Эйхе. Уфимская авантюра Колчака. С.274.

6. Там же. С.79, 274.

7. Петров. Роковые годы. С. 171; От Волги до Тихого океана. С.72.

8. Директивы командования фронтов Красной армии. Т.4. С.54-57. Приложение Д цитировано по: Mawdsley. Р. 146.

9. Сукин. С. 150.

10. Петров. От Волги до Тихого океана. С.76.

11. О подробностях весеннего наступления Белой армии и ответа Красной армии смотрите: Ефимов. С.60-107: Петров. От Волги до Тихого океана. С.66-93; Эйхе. Уфимская авантюра Колчака. С.79-195; Спирин. Разгром армий Колчака. С.102-197; Болтин. С.5-131.

12. Петров. Роковые годы. С. 171.

13. Там же.

14. ССК. Т.П. С. 133-134.

15. Там же.

16. Там же. С.136.

17. Сукин. С.49, 265-268.

18. Коллекция Вологодского. АФГИР.

19. Касаткин. Неопубликованные мемуары, БАКУ.

20. Следует заметить, что Касаткин писал свои мемуары много лет спустя после Гражданской войны в России, и что в них имеются некоторые непоследовательности. Например, он датирует совещание Кабинета министров по поводу японского предложения весной 1918 года вместо весны 1919 года, что является явной ошибкой. Он также называет японского представителя полковником Танака, когда на самом деле это был или полковник Такаянага или адмирал Танака; оба были японскими представителями в Сибири.

21. ГАРФ. Ф.200. Оп.1. Д.521, 540, 906.

22. Там же.

23. Будберг. С.278.

24. Сукин. С.247.

25. Там же. С.247-248.

26. Аничков. АФГИР.

27. Smele. White Siberia. Unpublished Ph. D. Dissertation. P.453.

28. Ibid. P.478.

29. ССК. Т.П. С. 161.

30. Подробное исследование о валюте, имевшей хождение в Сибири во время Гражданской войны, см.: Smele. Civil War in Siberia. P.453-482 и: Погре-бецкоий.

31. ГАРФ. Ф.143. Оп.14. Д.12; Коллекция Вологодского. АФГИР.

32. ГАРФ. Ф.143, ОР12. Д.9.

33. I. V. Moravskii. Papers, 1917-1937. АФГИР.

34. ССК. Т.П. С. 118.

35. Там же. Т.П. С. 162—163.

36. FRUS. 1918. Vol.3. Р.96-98.

37. Сукин. С.23.

38. Смотрите Главу третью.

39. Смотрите Главу третью; также Собрание узаконений и распоряжений Временного Сибирского правительства (Омск, июль 1918 года). № 1.

40. ССК. Т.П. С. 152.

41. Там же. С. 151-157.

42. Эйхе. Опрокинутый тыл. С.116.

43. ССК. Т.П. С.151-157.

44. Аверьев. С.32-40.

45. Smele. What Kolchak Wants //Revolutionary Russia. Vol.4:1. P.88.

46. ССК. Т.П. C.109.

47. Там же.

48. Там же. C.l 10; Сукин. С.230-231.

49. Сукин. С.231-232.

50. ССК. Т.П. С.112.

51. Там же.

52. Более подробно о незавидном положении местных правительств смотрите письмо главы уральского промышленного района С.П. Постникова Центральному правительству. ССК. Т.Н. С. 183-186.

53. ССК. Т.Н. С. 109.

54. См.: П. С. Парфёнов, П.Н. Дорохов, Л. М. Спирин и Г. 3. Иоффе.

55. Иоффе. С. 10.

56. Иностранцев. С. 147-157.

57. ССК. Т.Н. С.345-346.

58. Смотрите Главу четвёртую.



Обновлено 02.07.2011 14:30
 
 

Яндекс.Метрика

Рейтинг@Mail.ru