Home Книги Еще книги Упущенные возможности. Гражданская война в восточно-европейской части России и в Сибири, 1918-1920 - Глава восьмая. ЛОЖНЫЙ ОПТИМИЗМ

Упущенные возможности. Гражданская война в восточно-европейской части России и в Сибири, 1918-1920 - Глава восьмая. ЛОЖНЫЙ ОПТИМИЗМ PDF Печать E-mail
Автор: С.П. Петров   
01.07.2011 20:31
Индекс материала
Упущенные возможности. Гражданская война в восточно-европейской части России и в Сибири, 1918-1920
ПРЕДИСЛОВИЕ
Глава первая ВООРУЖЁННОЕ ВОССТАНИЕ
Глава вторая. ТРЕВОГА В МОСКВЕ, НЕУВЕРЕННОСТЬ ЗА РУБЕЖОМ
Глава третья РАННИЕ НАДЕЖДЫ
Глава четвёртая. ГРАЖДАНСКАЯ ВОЙНА ВНУТРИ ГРАЖДАНСКОЙ ВОЙНЫ
Глава пятая. ДИКТАТУРА ТОРЖЕСТВУЕТ
Глава шестая. В ТЫЛУ
Глава седьмая НАДЕЖДЫ НА ПОБЕДУ
Глава восьмая. ЛОЖНЫЙ ОПТИМИЗМ
Глава девятая. НАЧАЛО КОНЦА
Глава десятая ИЗМЕНА И БЕГСТВО
Заключение. ПРИЧИНЫ ПОРАЖЕНИЯ И УПУЩЕННЫЕ ВОЗМОЖНОСТИ
ЭПИЛОГ
ХРОНОЛОГИЯ*
Все страницы

 

Глава восьмая. ЛОЖНЫЙ ОПТИМИЗМ

 

1

В глазах Ставки положение на фронте казалось ободряющим. 15-го апреля передовые части 2-го Уфимского корпуса Западной армии белых пытались пробить оборону Красной армии, наспех организованную вдоль дороги, соединяющей Бугуруслан на севере с Бугульмой на юге, в некоторых местах менее, чем в ста километрах от Волги. В Уфе инженерные войска превращали речные транспортные суда в военные корабли и строили баржи и плавающие мосты на Каме и Белой, готовясь к высадке бригады морской пехоты, специально подготовленной для этой цели на западном берегу Волги (1). Северная армия равномерно наступала на запад, неся лишь небольшие потери, причём её импульсивный командующий Гайда уже начинал беспокоиться, что он и его сибирские дивизии могут быть оставлены позади в ожидаемой гонке на Москву. Менее крупная Южная армия лишь минимально выполняла намеченные цели, но Ставка не особенно беспокоилась об этом, поскольку главный удар Колчака на Волге был направлен на центральный участок фронта, занятый Западной армией.

Однако то, что на картах Ставки выглядело надёжным и захватывающим дух, на самом деле являлось цепью передовых позиций, отвоёванных огромной ценой и еле удерживаемых войсками, постепенно теряющими боеспособность после шестинедельных боёв в крайне неблагоприятных условиях. С самого начала шестисоткилометровое продвижение Западной армии состояло из серии трудных и изнурительных военных стычек и незапланированных привалов. После целого месяца проведённого в глубоком снегу и в горных ущельях на западных склонах Урала, армия наконец достигла равнины, но весеннее таяние оказалось ещё более грозным врагом, чем сугробы и горные метели. Как отметил один участник: «Ни сани, ни колёса теперь не могли сдвинуть нашу артиллерию и наш подвижной состав; мы фактически плавали в воде и грязи» (2). Поэтому части армии, продвигавшиеся к новым передовым позициям, часто оказывались на 50-60 километров впереди своего артиллерийско-технического и вещевого снабжения, вынужденные добывать пропитание и продовольствие у местного населения, как партизанские отряды (3). Использование местных ресурсов, часто захваченных у крестьянских хозяйств без всякой оплаты, вызывало недовольство и враждебность, со временем перераставшие в вооружённые столкновения с целыми деревнями, которые ещё недавно сочувствовали белому делу. Наступление было дорогостоящим и с точки зрения живой силы, в особенности, во время тяжёлых боёв до и после занятия Уфы белыми. В попытке вернуть себе город, 26-я и 27-я дивизии Красной армии 30 марта предприняли контрнаступление с целью двойного охвата противника, угрожая белому продвижению на центральном участке фронта (4). Наступление, вероятно, удалось бы, но Ижевская бригада белых помешала этому. Командир бригады полковник Молчанов, действуя самостоятельно, ударил в тыл обеим дивизиям красных, вынудив их приостановить маневр и отступить на флангах, вызвав частичный отход, который со временем превратился в отступление Красной армии по всему Уфимскому фронту. Предприимчивый Молчанов был произведён в генералы, а Западная армия белых сохранила свои передовые позиции. Однако, в целом, весеннее наступление привело к огромным потерям. Из 46.000 солдат и офицеров Западной армии, покинувших Челябинск и свои передовые позиции на Урале за последнюю неделю февраля и первую неделю марта, не более 25.000 достигли зигзагообразной линии фронта, установившейся к середине апреля. Остальные были или убиты или остались в тылу из-за наводнений и грязи. Недоукомплектованные и физически истощённые, с зимними валенками, изодранными в клочья, без надлежащего весеннего обмундирования, многие части были больше похожи на стаи пугал, чем на победоносные легионы, о которых писали в Омске (5).

Для продолжения весеннего наступления нужны были свежие подкрепления живой силы и техники, однако оттепель делала это невозможным. Свежие части прибывали мелкими группами по железной дороге не более чем по одному батальону. Состояние дорог превращало их переброску на передовые позиции в невыполнимую задачу. Снабжение боеприпасами и продовольствием также встречало непреодолимые препятствия. В официальном сообщении в штаб армии, хранящемся в данное время в Государственном архиве Российской Федерации, командир 12-й Уральской дивизии генерал Бангерский докладывал, что его дивизия «не получала ни куска хлеба в течение четырёх дней», и упрекал Ставку за её «бездумное» решение продолжать двигаться вперёд во время весенней распутицы (6). Аналогичные доклады поступали с фронта от других командиров дивизий. Командир 6-го Уральского корпуса генерал Сукин жаловался, что «все вновь поступившие подкрепления сдавались красным и даже участвовали в боях против нас» (7). Положение во 2-м Уфимском корпусе было немного лучше, но только потому, что он был развёрнут в местности, менее подверженной крупным наводнениям во время весенней оттепели.

Признав, что продолжение крупномасштабных военных операций невозможно пока земля не высохнет, обе армии были вынуждены временно, за исключением мелких перестрелок, прекратить боевые действия. Обе стороны зализывали раны и производили необходимые изменения в своих командных составах. Белые сделали мало изменений, отложив обстоятельные перемены в персонале и стратегии до июня, когда уже было поздно. Красная армия более обстоятельно изменила свою командную структуру. Командующий 5-й красной армией Блумберг был заменён Тухачевским, а М. В. Фрунзе, командующий Туркестанской армией, был назначен командующим вновь сформированной и расширенной Южной армейской группы. Эта группа состояла из преданных большевикам рабочих из Саратовской и Самарской губерний, подразделений Туркестанской армии и заслуживавших доверия коммунистических формирований, переброшенных с других театров Гражданской войны. М. Н. Тухачевский и М.В.Фрунзе являлись выдающимися полевыми командирами Красной армии. Бывший офицер императорской гвардии, родословная которого была не хуже родословной Романовых, двадцатишестилетний Тухачевский был взят в плен во время Первой мировой войны, бежал из Ингольштадтской крепости и в начале 1918 года вступил в Коммунистическую партию, будучи убеждён, что Ленин был единственным человеком, способным вывести Россию из послевоенной трясины. Во время дезертирства Муравьёва в июле 1918 года в Казанской губернии, Тухачевский оставался непоколебимым ленинцем, и даже есть основания полагать, что он мог иметь какое-то отношение к аресту и расстрелу полковника Муравьёва, дезертировавшего в июне 1918 года в Казанской губернии. На Волге Тухачевский командовал Красной армией, которая вновь захватила Симбирск и оттеснила Народную армию и чехословаков за Урал. Родословная Фрунзе была совсем иная. В тридцать с небольшим лет, бывший рабочий, с большим стажем в Коммунистической партии, Фрунзе сначала сделал себе имя, организовав рабочих в Иванове, а позднее в Москве, где он командовал рабочей бригадой во время большевистского восстания и захвата Москвы в ноябре 1917 года. В начале 1918 года он оказался в Туркестане, где в качестве командующего Туркестанской армией, вернул большую часть российской Средней Азии под господство Москвы. Являясь компетентным командиром Красной армии, часто именуемым советским Клаузевицем, Фрунзе проводил военные операции быстро и решительно, несмотря на отсутствие всякой формальной военной подготовки и дореволюционного боевого опыта.

Для обеспечения надёжности вновь сформированной Южной армейской группы, Троцкий прибыл на фронт для руководства планом реорганизации и подчинения её непосредственно Революционному Военному Совету. Быстрое продвижение белых в районы, контролируемые большевиками, беспокоило Ленина достаточно сильно, чтобы потребовать не только реорганизации командования армии, но также начала массивной пропагандистской кампании в Центральной России под лозунгом «Все против Колчака!».

Реорганизация и временное сокращение военных операций продолжалось до 28-го апреля. В тот день, пользуясь более сухим климатом в окрестностях Стерлитамака, Фрунзе ударил по слабо защищенному левому флангу Западной армии белых всей силой реорганизованной Южной армейской группы красных (8). Оперативная директива белых, попавшая в руки Красной армии, сильно помогла войскам Фрунзе. Директива подтвердила, что белые сосредотачивают самые сильные дивизии на правом фланге своей Западной армии для прямого удара в сторону Волги на Самарско-Симбирском участке, а не к югу от неё, как первоначально казалось командованию Красной армии (9). Осведомлённый о стратегии белых войск и об их диспозиции, Фрунзе направил основную мощь контрнаступления

против более слабых дивизий, расположенных на левом фланге Западной армии белых. В результате этого неожиданного манёвра белое наступление приостановилось. Удар, нанесённый Фрунзе, не только поставил всю Западную армию белых в опасное положение, но и отрезал её от соседней Южной армии, которая была вынуждена отступить на территорию сегодняшнего Казахстана.

Штаб-квартира Западной армии пыталась прийти на помощь осаждённым дивизиям, но никаких положительных результатов эта попытка не дала. Две резервные части, введённые в бой, нанесли больше вреда, чем пользы. Украинская бригада «Курень Шевченко» прибыла на фронт по железной дороге под радостные возгласы белых солдат, но на следующий день оказалась в рядах Красной армии вместе со своими пулемётами и артиллерией, направленными против белых (10). Согласно советским военным историкам, украинцы были специально подготовлены большевистскими агитаторами для того, чтобы стать перебежчиками в нужное время и в нужном месте (11). Неожиданное предательство украинцев произвело ошеломляющий психологический эффект на белых. Волжский корпус Каппеля, который держали в резерве на восточных склонах Урала, также был переброшен по железной дороге на театр военных действий, однако он не сумел остановить наступление Фрунзе. Состоявший большей частью из свежих новобранцев и пленных красноармейцев, призванных в Белую армию и не закончивших военную подготовку, Волжский корпус не смог оказать какую-либо осязаемую помощь закалённым, но уставшим войскам Западной армии Ханжина.

Блестяще выполненный манёвр Фрунзе не заставил Белую армию отступать по всему фронту, но нарушил дальнейший ход её наступления. Западная армия белых была вынуждена отступить к Уфе, открывая новую фазу в противостоянии красных и белых армий на Уфимском участке фронта, фазу наиболее упорных боёв с переменным успехом, длившихся до середины июня. Ожесточённые бои измотали и намного уменьшили численность белых дивизий. Они также вызвали широко распространённое недовольство Ставкой и раздражение против генерала Гайды. Зажатые с двух сторон 5-й армией красных и Южной армейской группой Фрунзе, белые полковые и дивизионные командиры не могли понять, почему Гайда не может выделить две или три дивизии Северной армии для того, чтобы помочь ослабить напряжение со стороны наступающих красных.

Они были убеждены, что Гайда не мог придти к ним на помощь только потому, что не хотел ослабить свою армию и лишиться возможности совершить прямой удар по Москве с занимаемых им фронтовых позиций в Глазове. Возможно, и Ставка имела основание не оказывать поддержки. Вполне возможно, что к середине мая Ставка наконец остановилась на «северном» варианте наступления и поэтому не хотела выделять войска из армии Гайды для облегчения положения в среднем бассейне Волги (12). К середине мая Омск уже пришёл к заключению, что удар по Москве здесь был невозможен, и единственная оставшаяся альтернатива состояла в наступлении из Глазова с использованием все еще мало задействованной Северной армии под командованием генерала Гайды.

Выбор северного варианта, в противовес маршруту, проходящему через средний бассейн Волги, широко обсуждался в Ставке во время планирования весеннего наступления, но окончательное решение, вероятно, было отложено Колчаком. Гайда возмущался нерешительностью Колчака, обвиняя Начальника штаба генерала Лебедева за несоответствие расписанию и отсутствие координированных действий с Западной армией.

Во время весеннего наступления стратегические разногласия между Гайдой и Лебедевым превратились в полномасштабную вражду. Колчак пытался разрешить конфликт, но нашёл крайне затруднительным смягчить подозрение Гайды, что ему могут не дать возможность привести победоносные белые армии к воротам Кремля. Нет твёрдых данных для того, чтобы связать озабоченность и непомерное честолюбие Гайды, желающего быть освободителем Москвы, с его разногласием с Омском по чисто военным вопросам, но июньское решение Колчака оперативно прикомандировать Западную армию к штаб-квартире Северной армии следует рассматривать как кость, брошенную Гайде, чтобы успокоить его. Для достижения этого сначала надо было отстранить Ханжина от командования Западной армией, не отчуждая при этом его дивизионных и корпусных командиров, которые, несмотря на вялый стиль его руководства, были страстно преданы старому генералу. Это было сделано в два этапа. Во-первых, Колчак заменил начальника штаба Ханжина, генерала Щепихина генералом К. В. Сахаровым, являвшимся одним из его собственных доверенных лиц, помпезным и порывистым подстрекателем, который имел значительное влияние на адмирала и на его решения. Отец автора считал, что Сахаров имел мышление строевого сержанта-инструктора. По его словам, Сахарова интересовало больше всего каким образом войска отдают честь, носят знаки различия и маршируют на учебных плацах (13). Генерал Будберг тоже оставил весьма отрицательную характеристику о Сахарове. Он напоминал ему графа Алексея Аракчеева, сторонника строгой дисциплины и деспотичного дворцового вельможи, исполнявшего обязанности премьер-министра во второй половине царствования Александра Первого (14). Неудивительно, что современники Аракчеева прозвали его «злым гением» императора, прозвище, которые многие участники белого движения приписывали также Сахарову. По прибытии на фронт, Сахаров быстро захватил влияние в штаб-квартире Западной армии, постепенно вытеснил Ханжина и сам стал командующим Западной армией, оперативно ответственным только перед Гайдой. Это неуместное подстрекательство со стороны Сахарова вызвало неудовольствие старших офицеров Западной армии, навсегда испортив их отношения с Сахаровым и Гайдой.

9-го июня, после продолжительных и ожесточённых боёв вдоль реки Белая, передовые части 5-й красной армии наконец вновь заняли Уфу, принудив белых отступить к Уралу. К 20-му июня почти вся Западная армия белых вернулась к подножью Урала. Ставка была явно расстроена провалом весеннего наступления, но положение не было ещё безнадёжным. Западной армии теперь надо было вновь пересечь Урал, желательно с минимальными потерями и реорганизоваться по прибытии в Челябинск. Южная армия белых тоже отступала на восток через вековую скифскую степь вдоль сегодняшней границы России с Казахстаном, в конечном итоге оказавшись около Троицка к концу июня. На севере, с её правым флангом в Глазове и левым флангом, обнажённым со стороны 2-й армии красных, — ситуация, за которую Гайда возложил вину на Лебедева и Ханжина, — Северная армия была всё ещё боеспособной, но уже начинала испытывать полную силу контрудара красных на своём левом фланге, который был ослаблен отступавшими войсками Западной армии. В отличие от Западной армии, имевшей большое количество ветеранов-добровольцев с Волги и Урала, Северная армия состояла почти исключительно из сибирских новобранцев, которые, когда военная ситуация обострилась во время отступления с передовых позиций в Вятской губернии, дезертировали и бежали домой в Сибирь. При таких условиях дивизии Гайды скоро начали распадаться. Неудивительно, что легковозбудимый чешский генерал теперь начал злобно нападать на Лебедева за то, что тот позволил Западной армии сдать свои передовые позиции на Уфимском фронте.

Назначение Гайды командующим, отвечающим оперативно и за Северную и за Западную армии, возможно, умиротворило его огромное эго, но не уладило его вражду с генералом Лебедевым и не изменило ситуацию на фронте. Расстроенный недоброжелательными отношениями с Лебедевым и неудачей весеннего наступления, неудержимый Гайда теперь предъявил Колчаку ультиматум. Согласно Сукину, Гайда поставил условия Колчаку, что или он, или Лебедев должны уйти, так как в армии адмирала не было достаточно места для них обоих (15). Верховный правитель сначала назначил специальную комиссию для расследования обвинений Гайды против Лебедева, а затем решил успокоить его лично (16). Но упрямый аптекарь, произведённый в генералы, упорно не соглашался с теми, кто не возлагал всю вину за провал весеннего наступления на Лебедева и полевых командиров Западной армии. То, что началось со спора между двумя военачальниками, превратилось теперь в неприятную буффонаду, в которой участвовал «весь» Омск, уговаривая Колчака выгнать или Лебедева, или Гайду. В конце концов, Колчак был вынужден освободить неуправляемого Гайду от всякой военной ответственности и отправить его во Владивосток в шестимесячный отпуск во избежание позора, с выплатой ему 75.000 французских франков в качестве вознаграждения за его верную службу русскому народу (17). Было бы преуменьшением сказать, что за малым исключением большинство старших офицеров в Ставке и на фронте вздохнули с облегчением, хотя и признавали, что критика Лебедева и Ханжина была отчасти оправданной.

Неспособность Лебедева справиться с должностью начальника штаба, затруднения с Гайдой и провал весеннего наступления, наконец, убедили Колчака, что ни он лично, ни его начальник штаба генерал Лебедев не были способны руководить крупными сухопутными операциями без помощи опытного армейского офицера. Ещё до увольнения Гайды Колчак сделал давно ожидаемый от него шаг с целью возвращения спаянности в рядах армии, назначив генерала М.К. Дитерихса главнокомандующим своих полевых армий.

Внук чешского иммигранта Дитерихс был опытным армейским офицером, военная карьера которого началась ещё в детстве, когда он был кадетом Пажеского корпуса. Он окончил Академию Генерального штаба в 1903 году. Его послужной список включал службу в Туркестане, участие в Русско-японской войне в Манчжурии и несколько лет в составе Императорского Генерального штаба в Санкт-Петербурге. Когда вспыхнула мировая война в 1914 году, он был назначен начальником штаба 3-й русской армии на Галицийском фронте. Во время войны он командовал русской дивизией в Македонии, но был отозван в середине 1917 года правительством Керенского с предложением ему портфеля военного министра. Дитерихс отказался от этого поста, приняв назначение на должность генерал-квартирмейстера русской армии при Ставке. Весной 1918 года, когда Чехословацкий легион начал свой длинный поход из Киева во Владивосток, он был назначен начальником штаба Чехословацкого легиона, оставаясь с легионом до тех пор, пока один из чешских офицеров Ян Сыровы не был произведён в генералы и назначен командиром легиона осенью 1918 года. В отличие от Колчака, который ладил только с генералом Ноксом и англичанами, Дитерихс поддерживал превосходные отношения с французами, японцами и чехами. Он также пользовался уважением более молодых генералов и нижних чинов армии. Некоторые зарубежные историки считали Дитерихса крайним реакционером (18). На самом деле, его политические и социальные взгляды были неоднозначными. Он, несомненно, был архиконсерватором, который продолжал верить в идею неделимой Российской империи, но он был и истинным демократом, поддерживавшим умеренные реформы и защищавшим интересы народа. Будучи страстно религиозным, он рассматривал Гражданскую войну как борьбу между добром и злом, а свою должность — как священный долг по избавлению России от антихриста 20-го века. Он даже превратил часть железнодорожного вагона, предоставленного ему как главнокомандующему, в личную часовню, где он мог спокойно молиться и обдумывать свои решения. К сожалению, Дитерихс имел один злополучный недостаток. Как Ханжин, он принадлежал к старшему поколению русских военных, воспитанных с детства в духе полного подчинения высшему начальству. Эта характерная черта осложняла его отношения с адмиралом Колчаком, особенно когда возникали вопросы о тактике и стратегии военных действий на суше, которые неопытный Адмирал не мог понять, а Дитерихс, со своей стороны, не имел достаточно силы воли настоять на своем и заставить Колчака одобрить его решения.

К июню 1919 то, что вначале было лишь временной неудачей на центральном участке Поволжского фронта, превратилось в полномасштабное отступление. По приказу Тухачевского красные должны были окружить и вывести из строя Западную армию белых до того, как она пересечёт Урал, но белые выскользнули из окружения и к концу июня успешно пересекли горный хребет, прибыв в челябинскую низину более или менее в целости. Отступление Северной армии с её передовых позиций в Вятской губернии было менее удачным. Северная армия прибыла к концу июня на восточные склоны Урала, развалившись на мелкие части. Для продолжения войны требовалась капитальная реорганизация. Ввиду этого, Дитерихс переформировал отступавшие две армии на три отдельных армейских подразделения, подчинявшиеся ему. Остатки более крупной Северной армии, состоявшей почти исключительно из сибирских частей, были переформированы в две уменьшенные армии: 1-ю под командованием А.Н. Пепеляева, младшего брата В.Н. Пепеляева, главы партии кадетов в Сибири, и в будущем премьер-министра Колчака, и 2-ю— под командованием А.Н.Лохвицкого, вновь прибывшего из Франции, где он командовал двумя злополучными русскими бригадами, посланными царским правительством на Западный фронт. Западная армия была переименована в 3-ю армию, причём Сахаров остался её командующим. Все три назначения были сделаны с одобрения Колчака. План Дитерихса состоял в том, чтобы оставить Восточный Урал и двинуть все три армии в безопасное место, расположенное где-то между реками Тобол и Ишим, в треугольнике, образованном городами Тюмень, Курган и Петропавловск. Там, за сотни километров от угрозы новых столкновений с наступавшей Красной армией, Дитерихс планировал их заново обмундировать и укрепить сибирскими казачьими частями и свежими новобранцами из Центральной и Восточной Сибири, имея намерение вновь ввести их в бой в надлежащий момент в поддержку армиям Деникина и Юденича, двигавшимся в направлении Москвы и Петрограда.

Этот план имел определённый смысл с точки зрения всеобщей военной стратегии белых, и Колчак одобрил его без всяких изменений. Несмотря на победу, одержанную большевиками на Поволжском фронте, их военное положение в Северо-восточной и Южной России в июне было далеко не из лучших. 25-го мая армия Юденича заняла Псков. К середине июня Деникин вытеснил Красную армию из Донбасса и, нанеся двойной удар в северном направлении, был на пути к Харькову и Царицыну; причём оба города были захвачены белыми 30-го июня. В Москве были веские причины для беспокойства. В ЦК партии и среди фронтовых командиров Красной армии шёл спор о том, что следует предпринять дальше, чтобы избежать продолжения военных действий сразу на двух основных фронтах. Опасаясь, что продвижение белых с юга невозможно будет остановить без помощи подкреплений, Троцкий и главнокомандующий Вооруженными силами Республики Вацетис хотели направить дополнительные войска с Сибирского фронта на Южный фронт против Деникина. Шестого июня, с одобрения Троцкого, Вацетис начал переброску частей с Урала на Южный фронт (19). Это вызвало резкую оппозицию со стороны С. С. Каменева, командующего Восточным фронтом, и Тухачевского, командующего 5-й красной армией. Часто не ладивший с Вацетисом, Каменев был снят за неподчинение, но Центральный Комитет Партии вмешался, и Ленин утвердил план Каменева и Тухачевского — отбросить армии Колчака за Урал (20). Согласно этому постановлению, произошёл поворот на 180 градусов в кадровых назначениях в Красной армии. Вацетис был уволен с поста главнокомандующего и заменён Каменевым, а Фрунзе занял должность Каменева и стал командующим всем Восточным фронтом. Для Троцкого конфронтация с Каменевым явилась началом падения его влияния в Красной армии. Для большевиков приказ о продолжении преследования армии Колчака был одним из наиболее кардинальных решений, принятых ЦК партии за время Гражданской войны. Он подтвердил раннее заявление Ленина от 29-го мая 1919 года, что «если до наступления зимы мы не займём Урал, я считаю, что поражение революции станет неизбежным» (21).

Июнь 1919 года был первой годовщиной начала Гражданской войны на востоке европейской части России и в Сибири. Двенадцать месяцев боёв с переменным успехом, массовой бойни и возрастающей жестокости в рядах обеих армий оказали развращающий эффект на обе стороны, участвующие в Гражданской войне. Подстрекаемые злобной классовой большевистской пропагандой и побуждаемые партией наказывать всех, кто оказывал сопротивление большевикам, комиссары и командиры Красной армии более не колебались в осуществлении на практике того, на чём настаивали бесчисленные директивы Москвы и Самарского Революционного Военного Совета. Захваченным в плен белым офицерам более не давали возможности изменить свою преданность белому делу в пользу большевиков. Их обвиняли в измене и расстреливали на месте. Один из наиболее бесчеловечных и отвратительных актов жестокости произошёл на реке Белой во время боёв за Уфу. Значительное количество пленных белых офицеров было утоплено в реке по приказу красного командира, который предпочёл не тратить ни единого патрона на «белогвардейских мерзавцев». Этот инцидент никогда не был признан в официальной советской истории Гражданской войны, но русский фильм, выпущенный после окончания «холодной войны», наглядно раскрыл ужасный характер этого печального эпизода (22). Белые офицеры тоже не жалели военнопленных, и часто избивали их перед выводом на расстрел. Беспокоясь по поводу распространения зверств в Белой армии, в особенности среди вновь произведённых офицеров, участвовавших в карательных экспедициях в районах, находившихся за пределом ближайшего театра военных действий, Сукин писал в своих мемуарах: «Трудно себе представить, почему и по каким побуждениям молодые офицеры — юноши 19 лет — иногда ничего перед тем не видевшие, кроме тихой семейной обстановки, вдруг, попав в горнило беспощадной гражданской войны, превращались в ненавистных карателей, и находили наслаждение в преступлении» (23).

Печальным следствием Гражданской войны был также рост открытого антисемитизма. Будучи оторваны от черты оседлости и позорных погромов, происходящих с XVII века в юго-западной части империи, евреи, жившие в Сибири и на восточном склоне Урала редко испытывали жестокие репрессии. Давние еврейские поселенцы были частью сибирского гражданского общества. Во многих крупных городах евреи, являлись лидерами в торговле и в различных свободных профессиях, причём некоторые даже служили в Белой армии. В отличие от Украины и юго-западной части России, где антиеврейские эксцессы являлись частью каждодневной еврейской жизни, и где тысячи евреев погибли от погромов 1918 и 1919 годов, Сибирь и Урал сохранили сравнительно чистую репутацию в первый год Гражданской войны. Однако революция подорвала присущую сибирякам терпимость к инородцам, а Гражданская война полностью разрушила её, вынеся на поверхность внутренние скрытые предрассудки, глубоко укоренившиеся в русской психике. Мелкие инциденты начали происходить ещё в июне 1919 года в Восточной Сибири, причём, по общему мнению, самый ужасный погром произошёл в Екатеринбурге в первой половине июля (24). Не представляет особой трудности объяснить постепенный рост антисемитизма в Сибири и на Урале во время Гражданской войны. Прибытие тысяч консервативных и крайне националистически настроенных беженцев из центральных и восточных губерний европейской части России сильно способствовало росту антиеврейских настроений в городских центрах к востоку от Урала. Этому также содействовало видное положение евреев на высших постах большевистского режима (25) и, в меньшей мере, среди фронтовых комиссаров и командиров. Сплетни и злостное искажение инцидентов с участием чиновников еврейского происхождения, состоявших на службе в правительстве большевиков, придавали антисемитизму личностный характер. В целом, все это закладывало психологическую основу для распространения антисемитских настроений в городах Сибири и Урала, контролируемых белыми.

Военное поражение, которое потерпели белые от рук Красной армии во время весеннего наступления, по всей вероятности имело касательство к росту антисемитизма. Это поражение должно было оставить сильный психологический след в умах и чувствах наиболее радикально настроенных слоев военного и гражданского населения, искавших козлов отпущения и нашедших таковых в лице Председателя Реввоенсовета Республики (РВСР) Троцкого, человека, изображаемого белой пропагандой, как еврея, ответственного за все зверства Красной армии. Но, вероятно, более действенным катализатором роста антисемитизма было приближение первой годовщины зверского убийства царской семьи, происшедшего в Екатеринбурге 17-го июля 1918 года. Детали этого беспрецедентного события в истории России стали известны только весной 1919 года. Доклад о случившемся не был окончательным, но почти все возлагали вину на евреев и конкретно на Якова Свердлова, председателя Всероссийского Центрального Исполнительного Комитета Советов, подписавшего 18-го июля 1918 года документ, утвердивший действия местного Уральского Совета, и на Якова Юровского, екатеринбургского ювелира, главу местной команды чекистов, надзиравших над Романовыми и убивших отрёкшегося царя и всю его семью в Екатеринбурге. Не случайно вызывающее презрение буйство против евреев в Екатеринбурге случилось несколько дней спустя после первой годовщины убийства царской семьи. Ответственные сотрудники белого военного командования и Омского правительства оказывали сопротивление подъёму антисемитизма. Они были против атаманщины и других форм репрессий и актов насилия, но у них не было ни средств, ни времени, чтобы справиться конструктивно с насилием в армии и среди гражданского населения. Кроме воззваний против насилия, в конечном итоге, ничего так и не было сделано для прекращения роста зверств, так как более срочные проблемы, стоявшие перед правительством — военные дела, отношения с союзниками и финансовые вопросы — неизменно отодвигали всё остальное в сторону, включая надзор за зверствами и распространением антисемитизма.

В конце июня и начале июля, когда эксцессы против евреев начались на Урале, Колчак обдумывал три вопроса, имевшие жизненную важность для белого движения, а именно: а) надо ли защищать Екатеринбург и Челябинск, б) стоит ли ему согласиться с требованиями союзников в обмен на признание ими его правительства, и в) как следует ему ответить на финское предложение о помощи белым в захвате Петрограда. Решение Дитерихса вывести белые армии с Урала разрешило военный вопрос на Уральском фронте. Большинство опытных полевых командиров считало, что это означало срочную эвакуацию обоих городов без необходимости строить новые укрепления у подножья Восточного Урала и проливать ненужную кровь. Однако, вопрос о признании Омска союзными державами всё ещё оставался нерешённым, так как не было ответа от союзников относительно заверений, переданных Колчаком Высшему Совету Союзников в Париже 3-го июня. Предложение Маннергейма также продолжало висеть в воздухе, поскольку Колчак всё ещё не дал определённого ответа белофиннам.

Для Колчака и его правительства дипломатическое признание союзниками имело первостепенное значение. Без него Колчак оставался в глазах многих русских и иностранцев самозванным военным диктатором, лишённым всякой народной поддержки. Большевистская пропаганда прекрасно это понимала и постоянно старалась унизить и осудить его перед населением России. Реагируя на новости о большевистских зверствах, — в особенности на подробности о зверском убийстве царской семьи, — Ллойд Джордж постепенно пришёл к заключению, что установление дипломатических отношений с большевиками невозможно. Американская и японская пресса придерживались той же позиции. В белых кругах имелись большие надежды на скорое решение союзников признать Всероссийское Временное правительство в Омске (26). По иронии судьбы, нота союзников от 26-го мая, предлагавшая помощь белому правительству, дошла до Колчака лишь 3-го июня, когда весеннее наступление белых уже замедлилось. Нота союзников не была прямым предложением о дипломатическом признании, но заявляла, что Высший Совет Союзников пришёл к заключению, что он не смог договориться с большевиками и, следовательно, был готов поставлять Колчаку боеприпасы и вооружение, если он согласится на некоторые условия, которые Высший Совет Союзников считал необходимыми. Эти условия имели отношение к таким вопросам, как обещание созвать Учредительное Собрание после победы белых, согласие провести свободные выборы в органы местного самоуправления, обещание не восстанавливать абсолютную монархию и её систему классовых привилегий, гарантии независимости Польши и Финляндии, урегулирование территориальных споров с новыми прибалтийскими и закавказскими республиками, и получение заверения, что вновь созданная Россия вступит в Лигу Наций и выплатит долги царской России (27). Это было суровым предписанием, но положение Колчака было таково, что он не мог его отклонить. Он нуждался в дипломатическом признании для укрепления законности своего правительства и обеспечения дальнейших поставок военного снаряжения, без которого его армия не могла продолжать войну. Несмотря на всю суровость, союзная нота оживлённо обсуждалась советниками Колчака и приветствовалась ими, как замаскированное предложение дипломатического признания (28). 4-го июня Колчак принял все условия, возражая лишь по вопросу о независимости Финляндии, подчёркивая, что готов пойти на её признание де-факто, но считает, что признание де-юре должно быть утверждено Учредительным Собранием.

Вопрос о независимости Финляндии имел свою собственную запутанную историю. Генерал Карл Г. Маннергейм, исключительно компетентный царский офицер немецко-финского происхождения, возглавлял силы белофиннов, подавившие финских коммунистов с помощью немцев, освободив, таким образом, Финляндию от подчинения России. Маннергейм был лично знаком со многими старшими офицерами Белой армии и симпатизировал Белому движению в России, позволяя генералу Юденичу пользоваться Гельсингфорсом (Хельсинки), как базой для его продвигавшейся к Петрограду армии. В мае 1919 года, в попытке показать всему миру, что могут сделать финские войска против большевиков, Маннергейм разрешил частям новой финской армии пересечь границу, угрожая перерезать железную дорогу Петроград-Мурманск, единственную линию снабжения Красной армии на Северном фронте. В июне он сообщил Юденичу, что имеет достаточно сил, чтобы выставить армию в 100.000 человек в поддержку белых на Петроградском фронте, в случае выполнения некоторых условий Всероссийским Временным правительством в Омске. Условия эти были значительными. Они касались таких вопросов, как официальное признание будущей российско-финской границы, доступа к Северному Ледовитому океану, демилитаризации Ладожского озера, обещания культурной автономии финнам, проживающим в России и создания командной структуры совместной российско-финской боевой группы. Неприятными вопросами для Колчака являлись: официальное признание суверенной и независимой Финляндии и настойчивое требование Маннергейма поставить всю северную военную операцию под его единоличное командование. Юденич умолял Колчака дать своё одобрение, указывая на то, что Финляндия и так уже была практически независимым государством, но Колчак уклонялся от прямого ответа. 21-го июля, ссылаясь на крайние требования финнов, Верховный правитель приказал Юденичу прервать переговоры с генералом Маннергеймом. Действительной причиной отказа Колчака предоставить независимость Финляндии де-юре являлась его упрямая приверженность политике единой и неделимой России. Глубоко укоренившийся национализм и желание сохранить Россию в её довоенном состоянии имперского величия не позволяли ему рассматривать вопрос о полной независимости Финляндии и других прибалтийских государств. В противоположность этому, Ленин был готов начать переговоры о предоставлении полной независимости Финляндии, Эстонии, Латвии и Литвы на условиях, казавшихся приемлемыми для них. Решение отклонить предложение Маннергейма о независимости Финляндии в момент, когда Белая армия уже отступала, являлось по всем меркам верхом безрассудства. Оно обидело финнов и дало союзникам ещё одну вескую причину для отказа полного дипломатического признания Всероссийского Временного правительства в Омске.

К осени 1919 года возможность поддержки финнами Юденича стала ещё более эфемерной. В августе, настроенная в пользу белых, правительственная коалиция Маннергейма была заменена новым левоцентристским союзом, отказывавшимся одобрить финскую военную интервенцию в Россию без заверения союзников, что они оплатят всю стоимость операции. Находившиеся в тяжёлом финансовом положении после четырёх лет войны, ни Франция, ни Англия не желали брать на себя такие расходы. Политическая ситуация в Великобритании, которая оказывала главную поддержку Колчаку, также стала менее обнадёживающей. Спор между министром иностранных дел лордом Керзоном и Уинстоном Черчиллем, новым Военным министром, окончился в пользу Керзона. Официально Англия продолжала одобрять на словах возможность дипломатического признания Временного правительства в Омске и более широкой интервенции с участием финнов, но в частном порядке она уже стала отходить от активного участия в российских делах. Цитируя разговор между Лордом Керзоном и генералом Сэром Хьюбертом Гофом, главой Союзной Военной Миссии в Прибалтике, американский историк Ричард Пайпс верно заметил, что к июлю 1919 года англичане не были более заинтересованы в «поощрении Маннергейма наступать на Петроград» (29). Изменения в британской внутренней политике, военные неудачи белых на фронте и упрямая позиция Колчака по вопросу о независимости Финляндии уменьшили заинтересованность англичан в продолжении дальнейших дискуссий по признанию Омского правительства. Официальное изменение в английской политике ещё не было оформлено, но в сущности вопрос о непризнании Омского правительства был решён. Летом 1919 года Колчак потерпел не только военное поражение на фронте, но и серьёзный внешнеполитический удар.

2

План Дитерихса об оставлении Восточного Урала и вывода вновь организованных армий за Тобол не был реализован, по крайней мере в той форме, в которой он был вначале задуман. В середине июля Дитерихс направился в Екатеринбург для личного руководства эвакуацией города и оказания помощи вновь назначенным командующим 1-й и 2-й Армий в налаживании порядка среди деморализованных и разбросанных армейских подразделений, ранее являвшихся частью Северной (сибирской) армии Гайды. В его отсутствие генерал Лебедев, положение которого как начальника штаба уже было под вопросом, совместно с чрезмерно оптимистичным Сахаровым, командующим 3-й армией белых, разработал новый план действий для 3-й армии в районе Челябинска на Восточном Урале. Этот план не совпадал с общей целью Дитерихса вывести все части Белой армии с Урала с минимальными потерями.

Работая вместе, они убедили Колчака ввязаться в крупное сражение с наступающей 5-й армией красных под Челябинском. План заключался в том, чтобы сдать Челябинск и, заманив 5-ю армию красных в центр города, ударить по флангам и уничтожить армию Тухачевского, открывая таким образом дорогу на запад через Урал для соединения с Деникиным. Основная роль в операции поручалась генералу Войцеховскому и его Уфимской группе, состоявшей из трёх закалённых дивизий и одной резервной дивизии, расположенной к северо-западу от Челябинска. По словам Сахарова, сражение под Челябинском должно было стать битвой всех битв. Согласно склонным к политике Лебедеву и Сахарову, такое сражение не только покончило бы с до сих пор непобеждённой 5-й армией красных, но также восстановило бы престиж Колчака у союзников, выручило бы Южную армию Белова, отступившую в Казахстан, и позволило бы 3-ей армии белых произвести решающую смычку с Деникиным на Волге для нанесения совместного удара по Москве. Колчак полностью увлёкся планом, тем самым, подтверждая откровенное замечание генерала Будберга, что Адмирал был «абсолютно незнаком с военными вопросами» (30). Дитерихс был поражён нелепостью плана, когда ему рассказали все подробности. Он пытался остановить передвижение войск, но Колчак настоял на выполнении плана. Как часто случалось во время Гражданской войны, всё равно было уже поздно остановить маневр, так как наступавшие части 5-й армии красных уже спустились с гор на челябинскую равнину и наткнулись на белые формирования, передислоцированные на новые позиции согласно легкомысленному плану Сахарова.

Битва под Челябинском началась 23-го июля. 24-го июля 27-я пехотная дивизия красных вошла в город и 25-го, как предусматривалось Лебедевым и Сахаровым, Войцеховский обошёл фланг наступающих 25-й и 27-й дивизий красных, достигнув своей цели согласно плану. Однако к югу от города операция потерпела серьёзную неудачу. В британских блузах времён Первой мировой войны и вооружённая британскими винтовками, вновь сформированная Поволжская группа Каппеля не смогла прорвать позиции Красной армии и была вынуждена отступить на юг к Троицку, оставив в руках Красной армии Полетаево, важный железнодорожный узел, контролирующий всё движение с севера на юг и с востока на запад. Среди вновь сформированных дивизий были случаи массового дезертирства и перехода на сторону противника, позволившие омским газетам высмеивать Сахарова, как услужливого начальника снабжения Красной армии. Один непочтительный остряк даже сочинил фальшивую телеграмму от Троцкого, передающего Белой Ставке благодарность за оружие, взятое красными под Челябинском (31). Непроверенные в бою солдаты недавно доведённых до полной численности 11-й, 12-й и 13-й дивизий Уральской группы, брошенные в бой 27-го и 28-го июля, дрогнули. Были случаи и массового дезертирства. Проблема белых также обострялась неспособностью их формирований удержать в восточных предместьях города линию фронта, достигнутую ими в первые дни операции.

Екатеринбург, расположенный в двухстах километрах к северу от Челябинска, доживал свои последние дни в качестве неофициальной столицы белых Восточного Урала. 21-го июля город был захвачен 3-й армией красных, и Фрунзе немедленно двинул 5-ю и 21-ю дивизии 3-й армии к югу на помощь 5-й армии красных, приказав им ударить в тыл Уральской и Уфимской группам. Последствия этой неожиданной атаки на армию Сахарова были гибельными. Зажатый с севера 5-й и 21-й дивизиями 3-й армии красных, а с юга — 35-й и 27-й дивизиями, Войцеховский был вынужден приостановить окружение противника и пробиваться к востоку на соединение с остальными частями 3-й армии белых, в то время как она начала отступать на восток. Блестящее военное искусство Войцеховского спасло 3-ю армию белых. Без Уфимской группы армию Сахарова могла постичь та же судьба, что Северную армию Гайды при её отступлении месяцем раньше с позиций в Глазове и в Перми.

Битва под Челябинском — самое крупное и длительное сражение на Восточном фронте — продолжалась восемь дней. Планируемое окружение армии Тухачевского провалилось, и 2-го августа ослабленная 3-я армия Сахарова начала изнурительный отход в направлении Омска. Согласно советским источникам, потери Красной армии составили 11.000 убитыми и ранеными (32), в то время как белые потеряли 5.000 человек убитыми и ранеными, не включая участившиеся случаи дезертирства (33). Для белых, челябинская авантюра была нелепым, плохо задуманным и рискованным военным предприятием, которое должно было окончиться унизительным поражением. Попросту говоря, 3-я армия Сахарова не имела достаточного количества закалённых солдат для осуществления рискованного маневра. Лебедеву и Сахарову также следовало принять во внимание возможность угрозы с севера. Их неумение оценить количество и боеспособность войск, находившихся в их распоряжении в районе Челябинска, и пренебрежение возможностью контрудара Красной армии со стороны Екатеринбурга, оказались дорогостоящим просчётом. Кроме потери армией Сахарова 5-ти тысяч солдат и офицеров, ей теперь пришлось отступать не планомерно, как предусматривалось Дитерихсом, а под постоянной угрозой арьергардных столкновений с преследовавшими её красными частями. Кроме того, битва под Челябинском также позволила Красной армии захватить Троицк, изолируя таким образом Южную армию Белова от основных частей армий Колчака, заставляя её отступать на юг по Оренбургско-Ташкентской железной дороге к границе с Ираном. План Дитерихса — оторваться от наступающей Красной армии и двинуть все три армии белых в тыл для отдыха, перегруппировки и будущего наступления в начале осени вместе с Деникиным — пользовался популярностью среди полевых командиров, участвовавших в весеннем наступлении белых (34). Челябинский разгром повлиял на расписание отхода и поставил под серьёзную угрозу план Дитерихса скоординировать осеннее наступление со стратегией Деникина в Центральной России.

Отец автора, с не заслуживающей долей такта по отношению к Сахарову, назвал челябинский провал военной операцией «с ожиданиями, основанными на легкомысленном оптимизме», совершенно неоправданными в военно-стратегическом планировании (35). В критической оценке сражения генерал Акинтьевский, начальник штаба 2-й армии белых, назвал Сахарова «безграничным фантазёром», подчёркивая, что «нужно быть не только беспредельным фантазёром, но и совершенно безграмотным в стратегии, чтобы решиться на подобную в тогдашней обстановке операцию, и при том вопреки ясному приказу главнокомандующего» (36). Наиболее резкое осуждение исходило из-под пера генерала барона А. П. Будберга. Запись от 25-го июля 1919 года в его дневнике говорила о том, что (сражение под Челябинском) «было безумной ставкой Лебедева для спасения своей пошатнувшейся карьеры и для доказательства своей военной гениальности, очевидно обдумано и подстроено совместно с другим стратегическим младенцем Сахаровым, жаждущим тоже славы великого полководца» (37).

Поражение белых у Челябинска положило конец возможности Колчака вновь пересечь Урал и соединиться с Деникиным для совместного похода на Москву. В лучшем случае всё, на что мог теперь надеяться Колчак, сводилось к контрнаступлению где-то между Омском и Уралом, которое позволило бы ему, в случае успеха, вновь занять Восточный Урал до наступления зимы и изолировать Сибирь от большевиков, создав независимый антибольшевистский бастион к востоку от Уральского хребта. Окружённый вечными оптимистами и военными любителями-прожектёрами, Колчак продолжал верить, что поражение под Челябинском было лишь временной неудачей, которое скоро сменится решительным ударом по 5-й, 3-й и 2-й армиям красных, продолжавших дальнейшее движение вглубь Западной Сибири. Парадоксально то, что чем хуже становилось положение на фронте, тем больше Колчак верил, что провидение было на его стороне и, что успех на фронте был совсем близок.

Генералы, командовавшие боевыми частями, были менее оптимистичны, но в интересах поддержания согласия в Ставке подчинялись непоколебимой вере адмирала в справедливость и успех белого дела. Они соглашались с тем, что 2-я и 3-я армии белых оторвались от противника с умеренными потерями, не утратив свою боеспособность. Сообщение о том, что генерал Иванов-Ринов собирает в Западной и Центральной Сибири казачий кавалерийский корпус для укрепления пехоты, поднимало дух в Ставке, обещая победоносную кавалерийскую атаку, которая принесёт немедленную победу и изменит ход войны в Сибири. Известия от Деникина тоже были ободряющими. С приближением Добровольческой армии к Киеву, большевистская власть на Украине рушилась. Полтава пала 31 -го июля, а Одесса — 23-го августа. Продвижение белых в Центральной России несколько замедлилось поздним летом, но всё ещё шло в ногу с директивой Деникина от 3-го июля, предусматривавшей двухсторонний удар по Москве осенью. С нетерпением, ожидая новое наступление, омские генералы оставались уверенными, что они смогут передислоцировать отступающую армию для нанесения решающего удара против быстро продвигавшейся Красной армии.

Но энтузиазм в Омске не оправдывался перспективами на фронте. 1-я сибирская армия уже не была боеспособной, и на неё нельзя было рассчитывать в случае генерального наступления Красной армии по всему фронту. В неё проникли эсеры и симпатизировавшие им сибирские областники, и она была в состоянии политического брожения с момента прибытия в Екатеринбург. По мере продвижения в глубину Западной Сибири, её солдаты, состоявшие почти исключительно из сибирских крестьян, дезертировали в больших количествах, возвращаясь в деревни, из которых они были призваны зимой 1918-1919 годов. 2-я армия белых нуждалась в артиллерии и всё ещё страдала от недостатка сплочённости после того, как она откололась от деморализованной 1-й сибирской армии. 3- я армия белых, ослабленная сражением под Челябинском и сократившаяся до 25.000 бойцов, всё ещё находилась в состоянии шока. Обескураженная поражением, она неслась как можно скорей к намеченному для неё убежищу на реке Ишим, подальше от преследовавшей её 5-й армии красных. Казачий кавалерийский корпус выглядел отлично на бумаге, но он никогда не участвовал в боях, причём его командующий генерал Иванов-Ринов, в прошлом полицейский с дурной репутацией, никогда не командовал боевой частью. В плане живой силы, Дитерихс, вероятно, мог рассчитывать не более, чем на 60.000 солдат и офицеров (38), оставшихся от 140.000, принимавших участие в весеннем наступлении в марте 1919 года. В лучшем случае, казачий корпус Иванова-Ринова мог дать 7.500 бойцов, то есть значительно меньше той численности, на которую претендовала Ставка (39). С другой стороны, Восточная армейская группа Фрунзе насчитывала около 200.000 бойцов (40), причём эта численность быстро росла за счёт рабочих и партийных подкреплений из Екатеринбурга, Челябинска и других уральских промышленных центров (41). Принимая всё во внимание, осязаемые перспективы для контрнаступления белых до начала зимы выглядели в глазах белого фронтового командования не очень обещающими.

Несмотря на все недостатки отступавших белых армий, челябинское фиаско имело один положительный результат. Оно, наконец, убедило Колчака, что назначение Дитерихса главнокомандующим полевыми армиями не разрешило все жгучие проблемы, разделявшие Ставку и полевое командование. Требовалась более капитальная перестройка всей военной командной структуры, в особенности самой Ставки в Омске. Флегматичный генерал Степанов был освобождён от должности военного министра и заменён Лебедевым, снятым несколькими неделями позже и пониженным до командующего арьергардного степного корпуса. Своим начальником штаба Колчак избрал высоко уважаемого генерала Н.Н.Головина, находившегося в пути из Франции в Сибирь. Дитерихс остался главнокомандующим полевыми армиями, а генерал Будберг — начальником снабжения в военном министерстве. Ввиду того, что Головин всё ещё находился в пути, а Степанов был снят с должности военного министра, Будберга попросили принять пост исполняющего обязанности военного министра в надежде на то, что по прибытии Головина в Сибирь все основные должности, связанные с военными делами, будут повторно рассмотрены и утверждены. Генерал А. И. Ан-догский был назначен генерал-квартирмейстером, а целая группа генералов и полковников, нашедших «тёплое местечко» в Ставке Колчака, была отправлена на фронт руководить строительством фортификаций между Тоболом и Ишимом. Колчак не убрал Сахарова, «злого гения Верховного», как многие старшие офицеры называли командующего 3-й армией белых после челябинского провала. Это было серьёзной ошибкой, вызвавшей бесчисленные проблемы, когда защита Омска стала решающим фактором для существования колчаковского правительства. Произошли изменения и в составе Кабинета министров, причём самым значительным было понижение Тельберга. Махровый реакционер и близкий друг генерала Лебедева, он сосредоточил в своих руках посты заместителя председателя Совета министров, министра юстиции и заведующего канцелярией Колчака. Увольнение Лебедева почти гарантировало сокращение его обязанностей и его влияния на Колчака. Гинс был возвращён в Кабинет министров, заменив Тельберга, в качестве Заведующего канцелярией. Колчак также уволил И. А. Михайлова, всеми ненавидимого министра финансов, положив тем самым конец его карьере интриг и тайных заговоров, начатой ещё со времён падения Западносибирского комиссариата. Его заменил Л. В. фон Гойер, Председатель правления Русско-Азиатского Банка (42). Из числа самых близких советников Колчака в его Высшем Совете, лишь один Сукин избежал увольнения, сохранив за собой должность Уполномоченного по иностранным делам при министре иностранных дел Сазонове в Париже.

Перетряска в Командовании армией и в Кабинете министров привела к некоторым улучшениям. Она повысила качество военного и гражданского руководства, укрепила связь между Ставкой и армией и сократила уровень интриг и сутяжничества в окружении Колчака, но не изменила общую тональность и шаблон Омского правительства. Наиболее острая проблема заключалась в самом Колчаке. Он не был достаточно жёстким правителем, чтобы проявлять свою волю в руководстве такими смутьянами и вечными оптимистами, как Сахаров и Михайлов. Кроме того, из-за недостатка уверенности в себе он не прислушивался к советам более осторожных и здравомыслящих коллег. Реорганизация была проведена слишком поздно, была слишком ограниченной и, несмотря на то, что дала «белому оркестру» новых и более умелых музыкантов, дирижёр оставался прежний — неспособный улучшить собственное мастерство и изменить игру своих вздорных музыкантов.

Оставление Дитерихса в качестве главнокомандующего полевыми армиями действительно привело к некоторым важным изменениям в административном аппарате, в особенности в соотношении полевого командования к бюрократическому колоссу в Омске. Всё ещё возмущаясь тем, как он был обойдён Колчаком и Лебедевым в планировании злополучной челябинской операции, Дитерихс решил, что в будущем он этого не позволит. В отсутствие начальника штаба в Ставке, и при наличии в Кабинете министров лишь исполняющего обязанности военного министра, являвшегося к тому же посторонним человеком в Омске (43), Дитерихс быстро взял в свои руки руководство всей военной организацией Омска. Он перевёл Ставку в бронепоезд на Транссибирской магистрали и лично начал проводить энергичную кампанию за улучшение снабжения и транспорта, ставши практически главнокомандующим полевыми армиями, Начальником штаба при адмирале Колчаке, мощным диспетчером по снабжению оружием и боеприпасами, которого омская бюрократия не могла легко игнорировать. Разочарованный и действительно больной для того, чтобы исполнять свои обязанности, Будберг был госпитализирован в середине сентября, и 26-го октября уехал в Харбин, приписывая свою отставку плохому здоровью, причине совершенно истинной, поскольку он страдал болезнью желчного пузыря со времени прибытия в Омск. После многомесячных споров и пререканий со Ставкой, полевые командиры восторженно встретили реорганизацию, видя в ней сближение противоречивых ожиданий Ставки и фронта. Реакция в Омске была совершенно противоположной. Кабинет министров, министерства и омская либеральная интеллигенция видели в переменах бесстыдный захват власти Дитерихсом с целью полной милитаризации всех функций правительства и расширения реакционности и авторитарности Всероссийского Временного правительства.

С момента формирования Омского правительства в ноябре 1918 года большинство мыслящих людей в России — историки, политические деятели, пресса и либеральная интеллигенция — рассматривали правительство Колчака, как классический случай военной диктатуры, вытеснившей на обочину большинство гражданских учреждений (44). Кабинет министров и министерства почти не влияли на исход планируемых или проводимых мероприятий. Все, включая военное министерство с избытком старых генералов, были большей частью изолированы от центра власти. Цензура показала своё уродливое лицо в день выпуска Приказа № 56, объявившего большинство эсеровских руководителей персонами «нон грата». В соответствии с этим приказом в Западной и Центральной Сибири были закрыты все левые газеты, выступавшие против режима Колчака. В феврале 1919 года Ставка уполномочила военные трибуналы выносить смертные приговоры за попытки свержения власти и возбуждение беспорядков. В апреле армейским офицерам разрешили вмешиваться в работу органов местного самоуправления, переложив на них заготовку продовольствия и руководство призывом в армию (45).

Проявления милитаризма имели и внешние атрибуты. Почти все люди в Омске носили военную форму, создавая впечатление, что весь правительственный механизм находился в руках генералов и полковников, монополизировавших все функции управления. Присутствие младших офицеров, перебегавших из одного здания в другое, выполняя приказы начальства с властной заносчивостью, чуждой даже самым назойливым русским бюрократам времён царского прошлого, придавало правительству реальную форму милитаризированного правительственного аппарата.

Складывалось впечатление, что гражданское правление и гражданское общество были полностью интегрированы армией. На самом деле реальная ситуация была значительно более сложной. Во-первых, следует заметить, что основные решения Колчака и его правительства выносились не военными, а Верховным правителем с помощью Высшего Совета, в составе которого был лишь один армейский офицер, генерал Лебедев. Причём всё это делалось под руководством В. Н. Пепеляева и В.М. Жардецкого, двух «серых кардиналов» партии кадетов, оказывавших непомерное влияние на решения Высшего Совета (46). Сделав Колчака военным диктатором, партия кадетов стремилась всеми силами вытеснить эсеров с ведущей роли в местной политической жизни Сибири. Например, указ, санкционировавший арест эсеровского руководства, служил, главным образом, интересам кадетской партии, а не интересам военного командования. То же самое было с закрытием газет, правительственной кампанией за сокращение власти земств, в которых господствовали эсеры, и с введением в силу законодательства, призывавшего к прямым выборам в местные думы взамен выборов, основанных на пропорциональном партийном представительстве. Армейские офицеры просто исполняли указы и приказы, к сожалению, часто с большим рвением и усердием, чем они того заслуживали. Эта конфронтация также являлась не просто двусторонним столкновением, а столкновением интересов трёх соперничавших между собой центров власти: министерств, постоянно воевавших со Ставкой и Высшим Советом Колчака; Ставкой, никогда не оставлявшей свои попытки господствовать над министерствами; и полевыми армиями, постоянно критиковавшими Ставку и военное министерство за способ планирования и ведения войны. Особенно полевые командиры критиковали бюрократический аппарат Ставки и военного министерства за жалкие результаты его деятельности по обеспечению действующей армии вооружением и продовольствием (47).

Интеграция Дитерихсом военной структуры Омска положила конец трёхсторонним отношениям между Ставкой, министерствами и полевыми армиями. Она упростила командную структуру Белой армии и повысила надежды фронтовых солдат и офицеров на то, что теперь они будут снабжаться едой, одеждой и оружием более регулярно и качественно, чем раньше. В первый раз за время Гражданской войны на востоке, командующие трёх реорганизованных белых армий имели прямой доступ к Ставке. Колчак продолжал поддерживать тесный контакт с Дитерихсом; однако Дитерихс теперь стал сам хозяином и советовался с адмиралом по военным делам лишь в случае крайней необходимости.

Между тем, с каждым днём расстояние от фронта до Омска сокращалось. К концу августа некоторые части 5-й армии красных, находившиеся между Тоболом и Ишимом, были уже в 350-ти километрах от Омска. Дитерихс и Будберг пытались уговорить адмирала, что было бы разумным передислоцировать столицу подальше от фронта в Новониколаевск или Иркутск, но Колчак отказывался идти на это (48). Несмотря на серьёзность военного положения, Колчак оставался спокойным, неподдельно оптимистичным и уверенным, что его уставшие, но преданные войска отбросят Красную армию обратно к Уралу. План Дитерихса предусматривал осеннее наступление, которое должно было начаться в первую неделю сентября. Третьей армии белых предстояло вести большинство тяжёлых боёв, а меньшим по размерам 1-й и 2-й армиям играть вспомогательную роль. Большие надежды возлагались на Казачий кавалерийский корпус Иванова-Ринова, которому предстояло нанести решающий удар по правому флангу 5-й армии красных для того, чтобы отрезать её « отход за Тобол. Общая цель состояла в том, чтобы связать как можно больше дивизий красных на Восточном фронте, давая, таким образом, возможность Добровольческой армии Деникина быстро продвинуться через Центральную Россию к её конечной цели — Москве. Более ограниченная цель состояла в том, чтобы уничтожить 5-ю красную армию, оттеснить две другие армии красных за Тобол и, по возможности, снова занять промышленные города Восточного Урала.

ПРИМЕЧАНИЯ К ГЛАВЕ ВОСЬМОЙ

1. Эйхе. Уфимская авантюра Колчака. С. 169.

2. Переписка между полковником Ивановским и генералом Петровым. Коллекция Петрова. АФГИР.

3. Там же.

4. Петров. Роковые годы. С. 164-167.

5. Там же.

6. ГАРФ. Ф.1447. Оп.1. Д.7.

7. Там же.

8. См.: Болтин.

9. Петров. От Волги до Тихого океана. С. 80.

10. Петров. Роковые годы. С. 182.

11. Катков. С.76.

12. Белая мемуарная литература не содержит ни одной ссылки на позицию Ставки об отправке частей Северной армии на помощь Западной армии. Также нет относящейся к этой теме информации в советских архивных собраниях. Однако, существует сильное предположение со стороны белых офицеров Западной армии, включая отца автора, что удар в сторону среднего бассейна Волги, предпринятый Западной армией, предназначался, как демонстрация, и что наступление на Москву должно было состояться с севера с помощью экспедиционного корпуса союзников из Архангельска. Если это действительно было так, вполне возможно, что Ставка могла приказать Гайде держать его армию нетронутой для последующего наступления на Москву.

13. Петров. От Волги до Тихого океана. С. 100.

14. Будберг. Дневник за 1919 год. С.239.

15. Сукин. С.250.

16. Иностранцев. С.148-157; Петров. Роковые годы. С.189; ССК. Т.Н. С.195 и 198.

17. Сукин. С.250-253.

18. Smele. Civil War in Siberia. P. 100, 224, 476.

19. Волкогонов. С. 192-193.

20. Из истории Гражданской войны в СССР. Т.2. С.205; Каменев. С.63: Тухачевский. Т.2. С.226.

21. ПСС Т.50. С.328.

22. Евгений Цибал, режиссёр. Повесть непогашенной луны (Мосфильм, 1990). основан на одноимённом рассказе Бориса Пильняка.

23. Сукин. С.234.

24. Pereira. Р. 139.

25. Следует заметить, что такие члены Центрального Комитета, как Троцкий, Каменев, Зиновьев и Радек считали себя скорее международными революционерами, чем евреями.

26. ССК. Т.П. С.127-128.

27. Pipes. Р.78-79.

28. ССК. Т.Н. С.181-182.

29. Pipes. Р.93.

30. Будберг. С.267.

31. ССК.

32. Спирин. Разгром армии Колчака. С.220.

33. Петров. Роковые годы. С. 197.

34. Щепихин. С.21. АФГИР; Акинтьевский. С.27-28. БАКУ.

35. Петров. Роковые годы. С. 197.

36. Акинтьевский. С.27. БАКУ.

37. Будберг. С.329.

38. Советские источники оценивают общую численность Белой армии к востоку от Урала в августе 1919 года в 69.000 человек, 20.000 из них — в 1-й и 2-й белых армиях и 29.000 - в 3-й белой армии, согласно: Эйхе П.Х. Опрокинутый тыл. С.311. Сравнимые белогвардейские цифры за тот же период отсутствуют. Численность красных войск к востоку от Урала, по советским источникам, равнялась почти 200.000 согласно: Спирин Л. М. Разгром армии Колчака. С.220.

39. Smele. Civil War in Siberia. P.529-531.

40. Спирин. Разгром армии Колчака. С. 189.

41. Там же. С.240.

42. ССК. Т.П. С.266-269.

43. Генерал Будберг вошёл в состав белого правительства в Омске позднее, прибыв в Омск лишь 29 апреля 1919 года. В качестве начальника снабжения, он являлся самым старшим офицером в военном министерстве, возглавляемом генералом Степановым.

44. Подробные аргументы о милитаризации правительства Колчака, см.: Smele. Civil War in Siberia. Ch.2. P.152-155.

45. Смотрите Главу седьмую.

46. Крол. За три года. С. 181.

47. Петров. От Волги до Тихого океана. С. 103-104.

48. Акинтьевский. БАКУ.




Обновлено 02.07.2011 14:30
 
 

Яндекс.Метрика

Рейтинг@Mail.ru