Home Книги Еще книги Упущенные возможности. Гражданская война в восточно-европейской части России и в Сибири, 1918-1920

Упущенные возможности. Гражданская война в восточно-европейской части России и в Сибири, 1918-1920 PDF Печать E-mail
Автор: С.П. Петров   
01.07.2011 20:31
Индекс материала
Упущенные возможности. Гражданская война в восточно-европейской части России и в Сибири, 1918-1920
ПРЕДИСЛОВИЕ
Глава первая ВООРУЖЁННОЕ ВОССТАНИЕ
Глава вторая. ТРЕВОГА В МОСКВЕ, НЕУВЕРЕННОСТЬ ЗА РУБЕЖОМ
Глава третья РАННИЕ НАДЕЖДЫ
Глава четвёртая. ГРАЖДАНСКАЯ ВОЙНА ВНУТРИ ГРАЖДАНСКОЙ ВОЙНЫ
Глава пятая. ДИКТАТУРА ТОРЖЕСТВУЕТ
Глава шестая. В ТЫЛУ
Глава седьмая НАДЕЖДЫ НА ПОБЕДУ
Глава восьмая. ЛОЖНЫЙ ОПТИМИЗМ
Глава девятая. НАЧАЛО КОНЦА
Глава десятая ИЗМЕНА И БЕГСТВО
Заключение. ПРИЧИНЫ ПОРАЖЕНИЯ И УПУЩЕННЫЕ ВОЗМОЖНОСТИ
ЭПИЛОГ
ХРОНОЛОГИЯ*
Все страницы

НЕСКОЛЬКО ВСТУПИТЕЛЬНЫХ СЛОВ РОССИЙСКОГО ИСТОРИКА К ПЕРВОМУ РУССКОМУ ИЗДАНИЮ

Есть книги, которые читаешь с откровенным эстетическим наслаждением. К ним, безусловно, относится и работа Сергея Павловича Петрова, сына генерала Белой армии П. П. Петрова. В ней есть то редкое сочетание высокопрофессионального исследования и той особой авторской интонации, которая отличает повествования о событиях, оказавших глубокое влияние на жизнь родных, близких, знакомых, и, в конечном счёте, твою собственную.

Гражданская война в восточно-европейской части России 1918-1920 годов — стала, по выражению Сергея Павловича, «священной сагой», сердцевиной сложной и рискованной жизни его родителей. Именно она с детства определила его неутолимый интерес к братоубийственному противоборству, невольным свидетелем которых он стал. И хотя ратные успехи на полях сражений, на первый взгляд, ознаменовали победу красных, но в итоге она оказалась равно губительна и для тех, кто выиграл войну, и для тех, кто ее проиграл. Одним она принесла режим однопартийной диктатуры, обернувшейся бесчеловечно жёстким курсом на строительство «светлого будущего» за счёт нескольких поколений людей, принесенных в жертву этой химере. Для других — горечь бегства из новой, непонятной им России, насильственных высылок и внезапного лишения гражданства.

В значительной мере именно российская эмиграция стала хранителем духовных ценностей, исторической памяти, русского и многонационального российского опыта, традиций и преемственности, отвергаемых на родине. Она внесла весомый вклад в сохранение связи времён и поколений, чистоты великого и могучего языка русского. Да и в самой Советской России всегда были люди совестливые и дальновидные, работавшие в том же направлении. Когда же в 1991 году рухнули барьеры, искусственно разделявшие эти очаги российской культуры, появилась, наконец, и возможность объединения воедино усилий тех, кто долгие годы был насильственно изолирован друг от друга. В России открылись закрытые для многих архивные фонды. Появилась и нереальная ранее благотворная возможность исследовать их в совокупности с богатейшими материалами крупнейших архивохранилищ мира и многочисленных частных коллекций, в которых были бережно собраны документы тех, кого долгое время тщетно пытались вычеркнуть из отечественной истории. Тогда то и Сергей Павлович взялся за претворение в жизнь своей давней мечты — за создание книги о тех эпизодах Гражданской войны в восточной России и Сибири, которые, так или иначе, оказались связаны с историей его семьи. Мне нет нужды рассказывать, когда, где и как автор собирал материалы, кто помогал ему в этом. Он подробно пишет об этом и в Предисловии, и в коротком вводном разделе, названном им «Благодарности». Отмечу лишь, что С.П.Петров определил тему собственного исследования совсем иначе, чем большинство из нас, начинавших заниматься изучением Гражданской войны в далёкие теперь 60-е годы прошлого века. Для нас, главным было не только восстановление событий на первом регулярном фронте на полях Гражданской войны, который возник летом 1918 года в Поволжье. Мы видели своей задачей утверждение его действительной значимости для судеб большевистской республики против фальсифицированного представления об особой роли т. н. «царицынской обороны» во главе с И. В. Сталиным. В восстановлении имен первых советских командующих фронтами и армиями, большинство из которых пало жертвами террора 30-х годов. И, наконец, для нас важно было показать, как к лету 1918 года обрушился один из главных мифических лозунгов новой «социалистической» власти о замене регулярной армии всеобщим вооружением народа. Во всяком случае, именно так лично я строил свою работу «Восточный фронт. 1918-й», которая вышла в издательстве «Наука» в 1969 году.

В отличие от нас, и меня в частности, СП. Петров подошёл к этому совершенно по-иному, посвятив свою работу в целом Гражданской войне в восточно-европейской части России и в Сибири (1918-1920). И это правильно. Как правильно и то, что он определил этот свой подход в качестве первого из четырёх принципов, определённых им в качестве основополагающих для себя.

Не менее значимы и три последующих:

— стремление создать «сбалансированную летопись, не омрачённую идеологическими или социальными предубеждениями»;

отойти от стереотипов политического и социального анализа причин побед одних и поражений других на полях сражений и попытаться «объединить хронику событий с анализом хода истории, свободным от упрощённых обобщений»;

придать работе чёткий личностный аспект, как правило, отсутствующий в трудах подобного рода.

Всё это позволило автору уйти от многих соблазнов упрощённого взгляда советской, эмигрантской и части исследовательской литературы в США, Канаде, Европе и Японии, трактующих факты, события и источники иногда так односторонне, что это приводило «к апологии, а не к анализу подлинных причин начала войны и поражения белых». На сегодняшний день С. П. Петрову удалось создать самую сбалансированную и абсолютно не политизированную картину Гражданской войны в огромном регионе, исход которой во многом предопределил общий итог ратного противоборства на полях сражений в «взвихренной», по выражению самобытнейшего русского писателя A.M. Ремизова, Руси.

И ещё одно. Кажется странным, что первоначальный текст данной книги создавался на английском языке, и лишь затем переводился. Настолько хорош, прост и задушевен русский вариант её. Кто бы ни помогал автору в переводе и редактуре, чувствуется, что он сам прекрасно владеет родным языком и это ещё одно подтверждение правомерности того светлого посвящения памяти родителей, которым открывается книга.

К великому сожалению, несмотря на стольких советчиков и даже наличие научного редактора, имеется ряд досадных погрешностей, особенно в эпилоге. Ряд из них я позволил себе исправить без оговорок.

Валериан Владимирович Куйбышев никогда не был Главным политическим комиссаром Восточной группы Красной армии. Он являлся членом Реввоенсоветов 4-й армии, Южной группы войск Восточного и Туркестанского фронтов. Его основным вкладом в события Гражданской войны стало участие в боях за советизацию Средней Азии. После Гражданской войны он занимал ряд высших государственных и партийных должностей, был членом Президиума Высшего Совета Народного хозяйства, председателем Госплана СССР и, не только членом Центрального Комитете большевистской партии, но и членом Политбюро.

Сергей Сергеевич Каменев никогда не был председателем Реввоенсовета. С 1927 по 1934 годы он являлся заместителем наркома по военным и морским делам и заместителем председателя Реввоенсовета СССР К. Е. Ворошилова.

По официальным данным Г. Д. Гай (Бжишкян) был расстрелян 11 декабря 1937 года, хотя долгое время упорно курсировали слухи, что погиб он при аресте, оказав вооружённое сопротивление. Что касается Г. X. Эйхе, то он спасся лишь благодаря тому, что вышел из партии ещё в 1921 году, ушёл из армии и, не принимая никакого участия во внутрипартийных баталиях, тихо трудился в местах достаточно отдалённых от центра.

И последний, о ком следовало бы сказать особо, это Иван Никитович Смирнов. После разгрома Колчака — председатель Сибирского революционного комитета. Его называли сибирским Лениным. С начала 20-х годов — на ответственной работе в Ленинграде и Москве. Член ЦК партии. Активный участник антисталинской оппозиции. Был арестован в 1935 году, когда Сталин начал подготовку к абсолютно фальсифицированному процессу по делу т. н. «антисоветского объединённого троц-кистско-зиновьевского центра». Интенсивные допросу в ОГПУ с применением физических методов воздействия не сломали Ивана Никитовича Смирнова. Он не дал никаких показаний ни на себя, ни на других. 24 августа 1936 года военная коллегия Верховного суда СССР приговорила его со всеми другими участниками процесса к высшей мере наказания — расстрелу. 25 августа того же года приговор был приведён в исполнение.

Завидую по-хорошему тем, кто возьмёт в руки эту книгу. Им предстоит знакомство с событиями, о которых они мало что знают, даже если блестяще изучили материалы ныне действующих школьных учебников. Они узнают многих достойных людей по обе стороны баррикад.

Спасибо автору.

А. Ненароков главный научный сотрудник РГАСПИ, доктор исторических наук, профессор, действительный член Академии военных наук, лауреат Государственной премии РФ

Москва, июль 2005

Памяти моих родителей, Павла Петровича и Ольги Петровны Петровых Вечная Им Память!

БЛАГОДАРНОСТИ

Выражаю благодарность сотрудникам библиотек и архивов, в которых я проводил большую часть своих исследований, Елене Балашовой из Центральной библиотеки Калифорнийского университета в Беркли; Эллен Скаруффи из Бахметьевского архива Колумбийского университета в Нью-Йорке, Ричарду Д. Дэвису из Русского архива Лидского университета (Великобритания), Лидии И. Петрушевой, хранителю коллекции экспонатов Белой армии при Государственном архиве Российской Федерации и Ирине О. Гаркуше, заместителю директора Российского Государственного военного архива. Неоценимую помощь оказали сотрудники Гуверовского Института, которые бескорыстно помогали мне в идентификации и поиске многих нужных материалов, особенно Елене С. Даниелсон, хранителю архива Гуверовского института и её заместителю Кэрол А. Лиденхам.

Три других человека очень мне помогли. Во-первых, профессор Владлен Георгиевич Сироткин из Дипломатической Академии Министерства Иностранных Дел Российской Федерации, который вновь возбудил во мне интерес к истории Гражданской войны в России, к её событиям, и участникам. Во-вторых, Ярослав В. Леонтьев, молодой профессор истории Московского государственного университета, который стал моим проводником по лабиринту российских архивных коллекций. В-третьих, доктор Игорь Немец, сын ветерана Чехословацкого легиона, оказавший большую помощь в исследовании Центрального архива Чешской Республики в Праге.

Три видных американских историка: профессора Теренс Эммонс из Стэндфордского Университета, Ральф Т. Фишер Младший из Иллинойского Университета и Николас В. Рязановский из Калифорнийского университета в Беркли любезно отрецензировали первый вариант книги. Их советы и замечания помогли мне точнее описать

Гражданскую войну в России. Я также благодарен Гранту Барнесу, бывшему редактору издательства Стэнфордского университета, проявившему огромный интерес к моей работе и помогшему мне придать ей законченный вид. Проф. Е.В.Волков из Южно-Уральского государственного университета оказал значительную помощь в исправлении военной терминологии и уточнении исторических данных, относящихся к Гражданской войне на Восточном фронте. Наконец, мне также хотелось бы выразить признание моему другу И. К. Шапиро за помощь с переводом, И. М. Шнейдерман и М.К. Меняйленко за работу над русским текстом книги. В заключение я должен принести искреннюю благодарность профессору М. Ю. Рощину за литературную редакцию книги.

Любой человек, пишущий о Гражданской войне на востоке России и в Сибири, должен также отдать должное всем её участникам, как большевикам, так и белым, оставившим свои воспоминания о войне, в том числе К. К. Акинтиевскому, А. П. Будбергу, Брушвиту, Чечеку, Г.Х. Эйхе, Ефимову, М.В.Фрунзе, Г. К. Гинсу, С.С.Каменеву, Климушкину, Л. А. и М.А. Кролям, В. И. Лебедеву, В.М. Молчанову, С. А. Щепихину, М.Н. Тухачевскому, моим родителям Павлу Петровичу и Ольге Петровне Петровым и многим другим, представившим важные подробности, отсутствующие в исторических работах о Гражданской войне в России.

Каковы бы ни были недостатки данного труда, их было бы гораздо больше без советов и комментариев моей жены Джейн Амидон Петровой, чьё воодушевление и преданность позволили мне закончить работу в течение пяти лет. Без её поддержки я вряд ли смог бы завершить задуманное.

Сергей П. Петров Милл Вэлли, Калифорния.



 

ПРЕДИСЛОВИЕ

«Прошлое — это не просто то, что о нём помнишь».

Неизвестный автор

По своему характеру Гражданская война в восточной России и в Сибири значительно отличалась от Гражданской войны на юге и севере страны. На юге решение начать сопротивление большевикам родилось и созрело в г. Быхове, где многие русские генералы находились в тюрьме после неудавшегося выступления Л. Г. Корнилова в августе 1917 года, и в Ставке Верховного главнокомандующего в Могилеве. На севере страны, в районе Мурманска и Архангельска, война началась по заранее подготовленному британскому плану, предусматривавшему высадку войск в Архангельске и их последующее воссоединение с формированиями Чехословацкого легиона и Народной армии, воевавшими на Волге. Наступление Юденича в 1919 году на Петроград также было организовано в результате длительных и трудных переговоров с недавно освобождёнными финнами и эстонцами при поддержке британских военно-морских сил на Балтике.

В противоположность этому, массовые вооружённые антибольшевистские восстания на Волге и в Сибири произошли в результате одного из тех непредвиденных случаев истории, вызванных революцией, но возникших совершенно непроизвольно и неожиданно. Этот непредвиденный случай заключался в присутствии 40.000, а впоследствии даже 50.000 хорошо вооружённых и подготовленных бойцов Чехословацкого легиона, находившегося на территории России. Маловероятно, что серьёзное вооружённое сопротивление большевистскому режиму, не говоря о полномасштабной гражданской войне, возникло бы на Волге и в Сибири без чехословацкого восстания.

Политический и этнический состав контрреволюционных сил на востоке России тоже отличался от других театров Гражданской войны. На юге России Белая армия состояла почти исключительно из офицеров, кадетов-добровольцев, интеллигенции, донских и кубанских казаков, русских по происхождению, преимущественно из средних и высших слоев русского общества. На Мурманско-Архангельском и Петроградском театрах военных действий русские также составляли основную массу антибольшевистских сил, поддержанных экспедиционным корпусом союзников на севере и эстонцами на Псковско-Петроградском участке. Состав контрреволюционных сил на востоке России был заметно более разнородным. Закалённые революционеры и сочувствующие эсерам элементы воевали бок о бок с офицерами регулярной армии и офицерами запаса. Казаки с южного Урала отдавали свою жизнь во имя самоуправления. К смущению Ленина и центрального правительства большевиков в Москве, тысячи рабочих и крестьян с оружейных заводов Ижевска и Воткинска и прилегающих к ним сельскохозяйственных районов храбро сражались в рядах Белой армии, причём многие из них до самого конца Гражданской войны. После войны они эмигрировали в США, Канаду и Австралию. В рядах 4-й Уфимской и 8-й Камской пехотных дивизий было много татар и башкир. В дополнение к Чехословацкому легиону были польские, сербские и румынские подразделения, состоявшие из бывших австро-венгерских военнопленных, примкнувших к белому движению, чтобы продемонстрировать свою враждебность к Германии и Австро-Венгрии. Политические и гражданские лидеры также имели разношёрстное социальное происхождение. В отличие от консервативно мыслящих генералов и правых политиков партии кадетов, руководивших войной на Юге, антибольшевистские вожди в восточной части России и в Сибири отражали политический спектр, начиная от эсеров и кончая твердолобыми монархистами, продолжавшими верить в принципы графа Уварова, разработанные в XIX веке и основанные на доктрине «Православия, Самодержавия и Народности». Такая разнородность политических убеждений делала подлинное сотрудничество крайне затруднительным, как на протяжении волжской фазы Гражданской войны в России, так и в течение деятельности Омского правительства адмирала Колчака. Оглядываясь назад на события 1918-1920-х годов, кажется невероятным, что при таких глубоких расхождениях можно было вообще начать войну против большевиков.

В отличие от других театров Гражданской войны, конфликт в Восточной России и в Сибири характеризовался ещё тем, что каждый очередной успех белых приводил их к очередному провалу. Чехословацкое восстание, выглядевшее таким многообещающим в первые месяцы войны, оказалось для Белого правительства иллюзией. Захваченный золотой запас, который Белая армия надеялась использовать на благо антибольшевистскому делу, так и не был полностью использован Самарским и Омским правительствами. Широко распропагандированная интервенция союзников, на которую так надеялись белые, также не дала ожидаемых результатов, а весеннее наступление белых в 1919-м году, которое обещало так много в марте и апреле 1919 года, к июлю потерпело фиаско. Парадоксально то, что каждый начальный успех оборачивался провалом, который вёл к закату антибольшевистского дела и окончательному поражению белых армий на полях сражений.

Моё увлечение этим запутанным прошлым исходит из самых искренних побуждений. Будучи сыном генерала Белой армии, поддерживавшего правительство эсеровского КОМУЧ'а в Самаре и впоследствии занимавшего командные должности при различных антибольшевистских правительствах на Волге и в Сибири, я с самого детства питал глубокий интерес к событиям Гражданской войны в России на Восточном фронте. Проведя детство в Китае в 1920-х и начале 1930-х годов, я не мог избежать проникающего влияния Гражданской войны, воздействовавшего на моё воспитание. Для моих родителей Гражданская война оставалась сердцевиной их сложной и рискованной жизни, своего рода священной сагой, которую они должны были передать своим детям и внукам. Самара, Уфа, Челябинск, Омск, Красноярск, «Ледяной поход» через узкие проходы замёрзших протоков Кана и Енисея, и дальше через Иркутск, Читу и Владивосток остались навсегда в моей памяти и в памяти моих братьев. Мы впитывали пафос родительского опыта, воображали их длинный поход от Волги до Тихого океана и стремились понять сложную внутреннюю логику родительских убеждений. Мне также посчастливилось лично знать многих высших белых офицеров — генерала Дитерихса, командующего колчаковскими армиями летом и осенью 1919 года; генерала Ханжина, командующего Западной армией Колчака; легендарного генерала Молчанова; генерала Пучкова, командира 8-й камской дивизии; полковника Ефимова, последнего командира ижевской бригады. Все они были не только соратниками моих родителей, но также их близкими друзьями. Я знал их достаточно хорошо, чтобы понять, почему они стали на путь борьбы с большевиками.

Во взрослом возрасте я продолжал интересоваться историей Гражданской войны в России, ставшей для меня своего рода призванием. В свободное время я много читал на эту тему, стараясь при каждой возможности знакомиться с материалами, публиковавшимися на Западе и в СССР. Одно время я даже думал перевести на английский язык опубликованные воспоминания отца или написать собственную подробную историю этой ужасной братоубийственной войны. Случай для этого подвернулся совершенно неожиданно.

В августе 1991 года, во время неудавшегося путча, я находился в Москве в качестве гостя Российского правительства и после путча дал интервью по российскому телевидению и радио. Интервью вызвало интерес к событиям Гражданской войны в России, к истории моей семьи и, больше всего, к русскому золотому запасу, попавшему в руки колчаковского правительства. Эта тема была мне хорошо знакома, т. к. мой отец имел к ней непосредственное отношение в заключительной фазе Гражданской войны.

Интервью и разговоры с представителями российской прессы убедили меня, что существует настоятельная потребность в более всестороннем исследовании событий, связанных с историей Гражданской войны, особенно событий, относящихся к гражданской войне на Волге, Урале и в Сибири. Примерно в это же время «Вопросы истории», исторический журнал Академии Наук СССР, объявил, что документы белого движения из Пражского архива (Русского заграничного исторического архива), находящегося в ЦГАОР'СССР (ныне ГАРФ), рассекречены и теперь доступны в Москве. Российское и Чешское правительства также открыли свои архивы по Гражданской войне в России. Наконец, весной 1992 года, строитель, занятый ремонтом нашего дома в Калифорнии, случайно натолкнулся на два ящика с личным архивом моего отца, содержавшим важные материалы, которые я безуспешно искал с начала 1970-х годов. В ноябре 1997 года этот архив был передан мною Гуверовскому институту при Стэнфордском университете в Пало Алто, Калифорния, и теперь является частью его архивного фонда по России.

Появление дополнительных данных позволило мне начать подробное исследование событий Гражданской войны в России. В первый раз за более чем семьдесят лет Советской власти появилась возможность провести научно-исследовательскую работу, которая могла бы внести ясность во всё, что я узнал от участников Гражданской войны, из опубликованных источников, и из различных американских и западноевропейских архивов.

Пользуясь новыми материалами, я провёл три года, с 1994 по 1996 год, занимаясь дополнительными исследованиями, изучая, а в некоторых случаях перепроверяя архивные фонды о Гражданской войне в России, собранные в Гуверовском институте, Архиве им. Бахметьева при Колумбийском университете в Нью-Йорке, в лингафонном кабинете библиотеки им. Бенкрофта при Калифорнийском университете в гор. Беркли, в Центральном Чешском военном архиве в Праге, в Государственном архиве Российской Федерации (ГАРФ), в Российском государственном военном архиве (РГВА), и в Русском архиве Лидского университета.

Вновь полученная информация значительно дополнила подробности и позволила лучше познакомиться с некоторыми военными вопросами. К примеру, было бы невозможно провести полную бухгалтерию казанского золотого запаса при отсутствии счетов и переводных документов, которые я обнаружил в Государственном архиве Российской Федерации и Центральном Чешском военном архиве. Материалы моего отца, Пражского центрального русского национального архива, Русского архива при университете в гор. Лидс тоже оказали важную помощь в моей работе. Они пролили новый свет на наступление белых в 1919 году и на заключительный этап Гражданской войны в Сибири. Без них было бы трудно понять сложную личность адмирала Колчака и правильно оценить отсутствие военного профессионализма у начальника штаба Белой армии генерала А. Д. Лебедева. Такую же роль сыграли материалы из Государственного архива Российской Федерации. Они дали более точную картину ноябрьского переворота 1918 года в Омске и его последствий.

Данный труд, созданный на основе дополнительных исследований и опирающийся на заслуживающие доверия воспоминания участников Гражданской войны и личные размышления в течение всей моей жизни, является новой попыткой найти объяснения до сих пор оставшимся без ответа вопросам.

Отвечая на эти вопросы, я старался следовать следующим четырём принципам:

Во-первых, мне кажется не следует смотреть на Гражданскую войну на востоке, как прежде всего как на войну в Сибири, мало связанную с предшествующими событиями на Волге и на Урале. Я считаю, что сибирские события нельзя отделять, как делают многие, от почти шести месяцев непрерывной войны, вызванной восстанием чехословаков, эсеров и кадровых военных на Волге и на Урале. Именно поэтому я решил дать своей работе следующий подзаголовок: «Гражданская война в восточно-европейской части России и в Сибири, 1918-1920 гг.».

Во вторых, по возможности я хотел создать сбалансированную летопись, не омрачённую идеологическими или социальными предубеждениями. Историки и мемуаристы Гражданской войны в России, как западные, так и советские и эмигрантские, не сумели представить в целом сбалансированную картину. Западные историки основывались главным образом на советских и эсеровских материалах и архивных фондах, не обращая достаточного внимания на данные, собранные в кадетских и белогвардейских архивах. Скованные официальной доктриной о Гражданской войне, советские историки и мемуаристы обычно ограничивались данными, подтверждающими их взгляд на историю Гражданской войны в России, как на яркое проявление «классовой борьбы», «белого террора» и «империалистического вмешательства во внутренние дела молодой демократической республики». Эмигрантские труды также часто основывались на выборочных данных, приводивших к апологии, а не к анализу подлинных причин начала войны и поражения белых. В данной работе я надеюсь избежать таких недостатков, рассматривая весь спектр существующих источников.

В третьих, я не хотел превращать свою работу просто в политический и социальный анализ основных причин, приведших белых к поражению. Я хотел включить в неё соответствующую военную хронику, так как в конечном итоге большевистская победа зависела в значительной степени от того, что происходило на полях сражений. Я также старался объединить хронику с анализом хода истории, свободным от упрощённых обобщений.

Наконец, я хотел придать своей работе определённый личностный аспект, во многом отсутствующий в западных и советских исследованиях. Я хотел, чтобы моя книга отражала не только события, но и сложные взаимоотношения её главных действующих лиц и их влияние на ход Гражданской войны.

Если бы кто-то мне задал вопрос, представляет ли собой настоящая книга описание политических или военных событий, я бы ответил, что она рассматривает и те и другие события. В действительности, этот труд является более, чем просто историческим обзором политических и военных событий, поскольку я пытался охватить всю палитру Гражданской войны в восточной части европейской России и в Сибири, включая её социальные аспекты, обратив при этом особое внимание на основные действовавшие тогда политические силы и проблемы военной организации и управления. В книге описывается политическая, социальная и экономическая обстановка во время Гражданской войны на востоке России, даны обзор определяющих её событий и анализ деятельности военной и гражданской элиты, участвовавшей в ней.


 

 

Глава первая ВООРУЖЁННОЕ ВОССТАНИЕ

1

14-го мая 1918 года поезд с венгерскими военнопленными, добровольно вступившими в Красную армию, двигавшийся в западном направлении, встал на запасной путь железнодорожного вокзала Челябинска рядом с чехословацким военным эшелоном, ожидавшим сигнала двинуться по Транссибирской магистрали на восток. У чехов, застрявших здесь уже в течение нескольких дней, терпение было на пределе. Возникла ссора и, до того, как её можно было уладить, один венгерский военнопленный бросил лом в чехословацкого солдата и серьёзно повредил ему голову. Полные ненависти к немцам и мадьярам, чехи жестоко расправились с виновником-венгром и заняли центр города, чтобы освободить чехословацкую делегацию, арестованную местным Советом, когда она была вызвана дать объяснение по поводу инцидента. Злополучный эпизод не прошёл бесследно, вызвав неожиданный ответный удар. Подобно убийству австрийского эрцгерцога Фердинанда летом 1914 года в Сараево, послужившему предлогом для начала Первой мировой войны, инцидент в Челябинске тоже стал поводом к ухудшению и без того натянутых отношений между большевиками и Чехословацким легионом. Поэтому неудивительно, что в последующие три недели этот инцидент привёл к целой серии событий, поставивших легион в прямую оппозицию к Москве, и способствовал возникновению гражданской войны в восточной части европейской России и в Сибири.

Чехословацкий легион был детищем российского Временного правительства и доктора Томаша Масарика, лидера чехословацкого движения за независимость и первого президента Чехословакии.

Десятки тысяч чешских и словацких военнопленных находились в России во время Первой мировой войны. Как подданных многонациональной Австро-Венгерской империи, их заставляли воевать в составе её армии против держав Антанты. Многие из них дезертировали и сдавались в плен русским на Восточном фронте, часто в массовом порядке. Чешские студенты и эмигранты, постоянно проживавшие в России, увеличивали общее число военнопленных, студентов и рабочих-иммигрантов, вероятно, до двухсот тысяч человек, настроенных в пользу России и её союзников. Масарик хотел их вооружить и перебросить на Западный фронт, причём его идея энергично поддерживалась французами, испытывавшими сильное давление немцев на Западном фронте. Масарик пытался заинтересовать царское правительство России; однако командование русской армии постоянно медлило, вооружив к 1916 году лишь одну бригаду. В начале 1917 года Масарик убедил вновь созданное в России Временное правительство расширить бригаду до полного корпуса. К середине

1917 года Россия вооружила почти 40.000 бойцов, т. е. две боеспособных дивизии под командованием русских офицеров, и третью дивизию, продолжавшую проходить боевую подготовку. Развёрнутые на Западной Украине, чешские дивизии участвовали в боевых действиях во время неудачного русского наступления в июле 1917 года, причём сражались безупречно против наступающих немцев. К осени 1917 года, тяжёлые потери и утрата боевого духа, а также большевистская и германская пропаганда довела уставшую от войны русскую армию до состояния почти полного разложения. Чехословацкие части избежали этой участи. Только недавно вооружённые и вдохновлённые надеждой завоевания независимости от Австро-Венгрии, они сохранили свою сплочённость и боевой дух, численно увеличившись более чем до 50.000 человек (1), ставших частью объединённого Чехословацкого легиона, политически подчинённого Чехословацкому Национальному Совету и подотчётного в военном отношении Высшему Совету союзников во Франции.

Октябрьский переворот застал легион вблизи Киева в ожидании переброски на Западный фронт через Владивосток. По нескольким причинам, лучше всего понятным большевистскому руководству, переброска задержалась до марта 1918 года. С декабря 1917 по март 1918 года Ленин и его помощники вели сложные политические переговоры с немцами и с западными союзниками. Основная цель Ленина состояла в получении минимума политической стабильности для его нового хрупкого режима, пришедшего к власти после падения Временного правительства. Всё остальное отодвигалось на задний план (2). После многих месяцев маневрирования, проволочек и торговли со стороны Троцкого на мирных переговорах в Брест-Литовске, расширения зоны германской оккупации и секретных встреч с западными союзниками в попытке улучшить отчаянное положение России на переговорах с Германией, большевики наконец подписали Брестский мир 3-го марта 1918 года. Во время этих трудных многосторонних переговоров Масарик вернулся в Россию и с помощью Ленина добился гарантий от Советского правительства по вопросу о переброске Чехословацкого легиона во Францию.

Условия переезда легиона были тщательно определены. Первый эшелон должен был отправиться с Украины во Владивосток 27-го марта. Легионеры должны были соблюдать нейтралитет и передвигаться не в качестве боевых подразделений, а в качестве гражданских лиц, вооружённых стрелковым оружием для защиты от растущего насилия в России. Каждому эшелону разрешалось иметь при себе лишь 150 винтовок и один пулемёт. Город Пенза, находящийся примерно в 390 км к западу от Самары и в 670 км к юго-востоку от Москвы, должен был стать центральным сборным пунктом, откуда чехословацкие части будут переброшены в Челябинск, а затем по Транссибирской железнодорожной магистрали во Владивосток. В Пензе они также должны были пройти проверку комиссаров-большевиков, сложить всё избыточное оружие и погрузиться в специальные эшелоны, следующие в Сибирь. Пенза превратилась в огромный чехословацкий лагерь, в котором легионеры, ожидавшие транспорта на восток, развлекались, меняли захваченные трофеи и занимались куплей-продажей оружия, в то время как большевистские агитаторы соревновались с политработниками Чехословацкого Национального Совета на митингах легиона. Большевистские вербовщики открыто призывали легионеров не переезжать на Западный фронт, предлагая им завидные условия за будущую их службу во вновь организуемых красных интернациональных бригадах. Очень немногие легионеры в них вступали, причём ещё более угрожающим для большевиков был тот факт, что большинство, подозревавшее неладное в истинных намерениях Ленина, прятало свое оружие и боеприпасы. В хаотичной атмосфере революционной неразберихи, растущего беззакония и безудержного взяточничества, Чехословацкий легион сумел сохранить большую часть своей огневой мощи, совершенствуя по мере продвижения на восток новую тактику войны с применением бронепоездов, наводивших ужас в последующие годы Гражданской войны в России.

К концу апреля Чехословацкий легион растянулся вдоль Транссибирской магистрали на тысячи километров, в то время как англичане и французы продолжали спорить о месте его окончательного расположения. Англичане хотели вновь открыть Восточный фронт, оставив Чехословацкий легион нетронутым в России, тогда как французы, испытывавшие нехватку живой силы на Западном фронте, настаивали на переброске его во Францию для воссоединения с другими чешскими частями уже воевавшими там. 2-го мая западные союзники наконец достигли компромисса, приказав чешским подразделениям, находившимся к западу от Омска, прекратить продвижение на восток, а вместо этого следовать на север к Мурманску и Архангельску, куда англичане согласились направить экспедиционный корпус к лету на подкрепление небольшому отряду морских пехотинцев, высадившихся ранее в Мурманске.

Новость о предстоящем разделении легиона на две части была плохо воспринята его рядовым составом, несмотря на утверждение этого решения Чехословацким Национальным Советом и старшими командирами легиона. Почти весь личный состав был убеждён, что возможность легиона вывести все свои подразделения из России зависела от его способности сохранить своё единство. По разным причинам легион так и не был раздроблен. Недостаточная подготовленность железнодорожного персонала, бесконечные пробки и плохое состояние российских железных дорог пришли на помощь легионерам. К тому времени, когда приказ о разделении легиона можно было выполнить, произошли важные события.

Реагируя на инцидент, происшедший на челябинском железнодорожном вокзале, и на решение легиона созвать специальный съезд в Челябинске между 18-м и 25-м мая для обсуждения своего будущего, Троцкий решил занять более твёрдую позицию. 21-го мая он приказал арестовать в Москве руководителей Чехословацкого Национального Совета и безоговорочно разоружить весь легион, но легионеры отказались сложить оружие и начали сопротивляться последовавшим попыткам большевистских воинских частей их разоружить.

В некоторых пунктах вдоль железной дороги были даже убитые и раненые. На съезде легиона, созванного в Челябинске, попытки достичь соглашения с большевиками вызвали гнев и непокорность — гнев против центральных держав, по убеждению легионеров стоявших за приказом об их разоружении, и непокорность к большевикам и отрядам венгерских коммунистов, охранявших главные станции вдоль Транссибирской железнодорожной магистрали. 23-го мая съезд легионеров единогласно отклонил приказ Высшего Совета союзных держав о разделении легиона, отказался подчиниться требованию Троцкого о безоговорочной сдаче оружия и отверг власть Чехословацкого Национального Совета, передав её временному исполнительному комитету, избранному съездом (3). В тот же день вновь назначенный Чехословацкий Исполком инструктировал все чехословацкие подразделения в восточной части европейской России и в Сибири прекратить сдачу оружия до получения легионом гарантий от большевистского правительства в Москве о свободном пропуске легиона из России через Владивосток (4). Загнанный в тупик, Троцкий 25-го мая, в дополнение к своему приказу от 21-го мая, направил жёсткую и бескомпромиссную телеграмму всем Советам, расположенным вдоль железной дороги между Пензой и Омском, следующего содержания: «Всем Советам настоящей приказывается незамедлительно разоружать чехословаков. Каждого вооружённого чехословака, обнаруженного вдоль железной дороги, следует расстреливать на месте; каждый воинский эшелон с обнаруженным в нём хотя бы одним вооружённым человеком подлежит выгрузке, а находящиеся в нём солдаты, интернированию в лагере военнопленных. Военкомы на местах обязаны незамедлительно выполнить данный приказ; каждая задержка будет считаться изменой, приводящей виновника к суровому наказанию» (5).

Телеграмма Троцкого была пределом оскорбления. Несмотря на периодические трения, вооружённые столкновения с местными Советами и растущие подозрения, что большевики заняли прогерманскую позицию после подписания ими Брестского мира, чехословаки старательно избегали конфронтации с Москвой. Их единственной целью было достичь Владивостока, погрузиться на транспорты, следующие во Францию, помочь западным союзникам выиграть войну, и после войны вернуться домой в свою любимую и свободную Богемию, Моравию и Словакию. Идея возвращения в независимую Чехословакию вытесняла всё остальное в умах легионеров. Мемуарная чешская литература отчётливо подтверждает это намерение (6). Разоружение приводило лишь к отсрочке их отъезда из России и к возможности насильственной мобилизации в Красную армию. Поэтому неудивительно, что чехи приняли телеграмму Троцкого как скрытое объявление войны, дающее им право оказать вооружённое сопротивление, чтобы поставить под свой контроль транспортные средства, которые способствовали бы их возвращению на родину.

26-го мая легион занял Челябинск и Новониколаевск (Новосибирск), отрезав связь между Москвой и Сибирью. 28-го числа чехословацкие подразделения, ожидавшие транспорта на восток, разоружили красный гарнизон в Пензе и захватили город. Томск и Омск пали в первую неделю июня (7). На всём своём протяжении Транссибирская магистраль не была полностью очищена от большевистских формирований до середины августа; однако, к первой неделе июня легион уже захватил достаточный контроль в регионах средней Волги, Урала и западной Сибири, чтобы позволить местным русским политическим группировкам в городах к востоку от Волги начать серьёзно подумывать о контрреволюции. Национализация имущества, контроль над ценами, повторявшаяся время от времени реквизиция продовольствия, осквернение церквей и национальных памятников и постоянное преследование буржуазии и духовенства способствовали возникновению сопротивления против Советской власти. Политические партии, отрешённые от власти, социалисты-революционеры (эсеры), меньшевики и конституционные демократы (кадеты), все имели свои местные ячейки, стремившиеся утвердить свою собственную политику и прерогативы. Это касалось и подпольных организаций офицеров и буржуазии. Большинство городских рабочих были настроены в пользу большевиков; однако вне столичных городов они были плохо организованы и не способны оказать прямую поддержку правительству в Москве. В соседних деревнях и сёлах крестьяне примыкали к большевикам лишь небольшими группами и в целом не желали вмешиваться в происходившие события. С другой стороны, местные большевистские комиссары, красногвардейская милиция, прокоммунистически настроенные военнопленные и представители местных советов не имели ни военного опыта, ни достаточно живой силы для подавления даже небольшого вооружённого восстания. Следовательно, обстановка для народных восстаний в районах, занятых Чехословацким легионом складывалась безоговорочно в пользу контрреволюции и вооружённой оппозиции.

Решение Троцкого об избрании жёсткой линии против чехословаков обошлось дорого большевикам. Для Ленина это была наиболее серьёзная политическая и военная угроза с момента захвата власти в октябре 1917 года. Внешне это решение казалось бессмысленным и тревожащим просчётом, поскольку у Троцкого не было ни живой силы, ни специальных знаний для проведения в жизнь своей новой директивы. По крайней мере так полагают многие западные и советские историки (8). Однако, вполне возможно, она не была такой бессмысленной, как казалось с первого взгляда, особенно для Троцкого.

Несмотря на его активное участие в Октябрьском перевороте, для большинства ветеранов большевистского подполья Троцкий оставался шумным меньшевиком, шагающим нагло под дробь своего личного барабанщика. Назначенный Народным комиссаром по военным делам в марте 1918 года, Троцкий скоро понял невозможность создания профессиональной Красной армии без помощи генералов и офицеров старой императорской армии. Для верных партийцев, воспитанных на идее добровольного народного ополчения и свободного избрания своих командиров, это было полной изменой. Подавляющее большинство, включая Сталина, было против идеи Троцкого, проводя язвительную полемику с ним. Инцидент в Челябинске предоставил Троцкому возможность проявить твёрдость и использовать его высшую военную должность для создания профессиональной Красной армии. Решение Троцкого о принятии жёсткой линии против чехословаков могло служить и другой, ещё более изощрённой цели. Будучи русскими «якобинцами», и Ленин, и Троцкий, оба считали, что революция была лишь началом перелома и, что для построения профессиональной Красной армии и ликвидации в России эксплуататорских классов должна последовать гражданская война со всем присущим ей кровопролитием (9).

На Троцкого также вероятно повлияло желание улучшить отношения с Германией, особенно с её военным ведомством. Весной 1918 года германское военное командование и Министерство иностранных дел резко расходились по поводу отношений Германии с большевистской Россией и Чехословацким легионом. Немецкие генералы, особенно Людендорф, «требовали разоружения Чехословацкого легиона», тогда как Министерство иностранных дел занимало более примирительную позицию, не желая «вмешиваться во внутренние русские дела» (10). Несмотря на двойственность германской позиции, Ленин и Народный комиссар иностранных дел Г. В. Чичерин старались найти противовес требованиям Германии в отношениях с союзниками. Однако эта дипломатическая игра постепенно заканчивалась. В середине мая союзники оставили попытку воссоздания Восточного фронта с помощью Красной армии и вместо этого начали серьёзно обсуждать вопрос о крупномасштабной интервенции в России против немцев и большевиков с участием Чехословацкого легиона. В Государственном архиве Российской Федерации можно обнаружить несколько перехваченных телеграмм союзных держав своим военным представителям в России, косвенно указывающих на сдвиг в политике западных союзников (11). Примерно в это же время, Ленин решил прекратить дальнейшие переговоры с Францией и Англией, придя к заключению, что будущее Советского государства состоит в более тесном сотрудничестве с всё ещё непобеждёнными немцами, чем со спорящими из-за пустяков западными союзниками. Как мы увидим позже, телеграмма Троцкого могла быть результатом тщательно продуманной новой политики большевиков, направленной на укрепление их власти и принятие более энергичных мер против внутренней политической оппозиции и вооружённого сопротивления.

Давление со стороны местных советов также возрастало. Столкновение на челябинском вокзале было одним из многих подобных инцидентов вдоль Транссибирской магистрали, раздражавших местные большевистские власти. Испытывая нехватку кадров и отсутствие специальных указаний из Москвы как справиться с возрастающей непримиримостью чехов вдоль магистрали, местные большевистские власти всё время требовали от центральных властей более строгого надзора за чехословацкими эшелонами, следовавшими через подконтрольные им районы (12). Занятие центра Челябинска легионом тоже послужило причиной для срочных действий. Указание Троцкого от 21-го мая затрагивало этот вопрос, однако не конкретизировало меры, которые местным советам следует предпринять для разоружения легионеров. Телеграмма Троцкого имела более конкретный характер. Составленная на революционном языке того времени, она приказывала местным властям не только арестовывать вооружённых легионеров, но и расстреливать их на месте.

Трудно определить, какое из вышеупомянутых соображений повлияло больше на решение Троцкого. Вероятно, нам никогда не удастся это точно узнать, поскольку большое количество документов, касающихся Гражданской войны в России и формирования Красной армии, было уничтожено во время пожара на даче Троцкого в Мексике, где он проживал в изгнании (13). Несомненно, все три соображения влияли в какой-то степени. Ясно конечно, что реакция Троцкого на инцидент в Челябинске и особенно его телеграмма от 25-го мая существенно задели рядовой состав Чехословацкого легиона, во всяком случае в достаточной мере, чтобы заставить легион пойти на захват всей железной дороги до самого Владивостока с намерением покинуть пределы России и попасть во Францию. Для различных антибольшевистских группировок в городских центрах, вдоль железной дороги от Волги до Тихого океана это было чрезвычайно важным решением. Оно позволило им поднять флаг восстания против большевистского правительства, примкнуть к легиону и ввергнуть восточную часть европейской России и Сибирь в пучину контрреволюции и гражданской войны.

2

Средний Приволжский регион первым испытал на себе всю мощь распространявшейся Гражданской войны. В первую неделю июня 1918 года арьергард Чехословацкого легиона, состоявший примерно из 8.000 бойцов (14) под командованием полковника Чечека оставил Пензу и продвинулся на восток на соединение с главными силами легиона, уже перешедшими Урал в направлении Сибири. Пересекая Волгу 7-го июня, Чечек достиг предместья Самары, важного торгового центра на её левом берегу. На рассвете следующего дня чехо-словаки захватили Самару, войдя в город по железнодорожному мосту через р. Самарка, после столкновений в его предместьях днём раньше с неорганизованными отрядами красных. Поспешно созданная оборона, состоявшая из местных красноармейских частей, латышей, венгров и китайцев, не сумела остановить чехословацкое продвижение к городу в то время, как неожиданное нападение с тыла офицеров антибольшевистского подполья Самары вызвало такую панику, что артиллерийская батарея, защищавшая мост, была выведена из строя (15). Описывая указанный эпизод через много лет, Чечек прямо заметил, что «[мы] пришли и захватили Самару подобно тому, как хватают вилами сено» (16).

Захват Самары прошёл с молниеносной быстротой. Рядовые защитники рассеялись в разные стороны, а комиссары, чекисты (17) и члены самарского Совета бежали на север вверх по реке на пароходах и баржах. Оккупация Самары не избежала насилия и кровопролития. Были бессмысленные расстрелы, принудительные аресты и бесцельные уличные бои. Добровольцы из интернациональных бригад, спешно доставленные на защиту города из соседней Уфы, понесли тяжёлые потери (18). Не имея в Самаре друзей или знакомых, которые могли бы их укрыть в большевистском подполье, пятьдесят венгерских военнопленных из интербригад были расстреляны на месте чехословацкими легионерами и разъярёнными местными жителями (19). С первого дня восстания было ясно, что зрелище смерти и ярость мщения не были просто побочными явлениями, а стали неотделимой страшной чертой Гражданской войны. Ни красные, ни белые не могли избежать возмездия и издержек возникающей борьбы.

В военном и административном отношениях захват города прошёл без инцидентов, и к полудню в городе царила тишина. Русские трёхцветные флаги стали появляться на зданиях в деловых кварталах. На главной площади обитый досками памятник Александру II был освобождён от шестимесячного «одиночного заключения». Городские торговцы открыли свои магазины, а представители всех слоев общества вышли на улицы наблюдать освобождение города. В духе традиции, идущей от Смутного времени, мужчины и женщины ходили по улицам с протянутыми шапками, собирая деньги и ценности для вооружённой борьбы против большевизма. Колокола церквей звонили в такт благодарственному молебну, проходившему в городском кафедральном соборе. Настроение на улицах было определённо праздничным (20).

К полудню 8-го июня стало ясно, что политическая власть в городе перешла к социалистам-революционерам (эсерам), умеренным социалистам, чьи политические корни были преимущественно в деревне. В ноябре 1917 года они получили большинство голосов на выборах в Учредительное Собрание. Комитет в составе пяти членов, а именно И. М. Брушвита, П. Климушкина, В. К. Вольского, Б. К. Фортунатова и И. П. Нестерова, образовал новое правительство.

Именуя себя Комитетом членов Учредительного Собрания (сокращённо КОМУЧ), все пять его членов проводили тайную деятельность, направленную на свержение большевистской власти в Самаре, с момента своего возвращения в район среднего Поволжья после роспуска Лениным Учредительного Собрания 18-го января 1918 года. Хотя он и не был членом вышеупомянутой пятёрки, В.И.Лебедев, в мае 1917 года помощник военно-морского министра в составе первого коалиционного Временного правительства, также играл в нём ключевую роль. Прибыв в Самару несколько дней спустя после изгнания большевиков, он занял пост посредника между правительством КОМУЧ'а и армией. Все шестеро были членами основной группировки партии эсеров, считавшими себя законными наследниками российского правительства в силу того, что эсеры составляли большинство в Учредительном Собрании.

В отличие от левых эсеров, которые примкнули к Ленину, более умеренные эсеры, составлявшие основную часть партии, получили 58% голосов во Всероссийском Учредительном Собрании. В демократическом государстве это дало бы им необходимый мандат для формирования правительства, хотя было неясно, голосовали ли бы все делегаты одинаково о продолжении войны с Германией, по аграрной реформе и национальному вопросу (21). Однако Россия не была демократическим государством. Её народ находился в состоянии хаотичного восстания, и в ней в конечном итоге пулемёт и штык определяли будущее Учредительного Собрания. На первом заседании Учредительного Собрания в Таврическом дворце 18-го января 1918 года глава партии эсеров Виктор Чернов был избран его председателем, но Ленин немедленно объявил Учредительное Собрание контрреволюционным, и на следующий день оно было разогнано.

Несмотря на напыщенные фразы о том, что они «усвоили уроки Октября», эсеры не были готовы к катастрофе в Таврическом Дворце. На 4-м съезде в декабре 1917 года в Петрограде эсеры приняли решение оставить свою давнюю политику воздержания от насильственных методов борьбы и нежелания вести переговоры с группировками правого толка. Они наконец признали, что их самые серьёзные ошибки в 1917 году состояли в избежании вооружённой конфронтации и в недопущении коалиций с конкурирующими партиями. Партия эсеров упорно избегала всяких коалиций в первые пять месяцев 1918 года, часто наперекор суждениям своих более открыто высказывающихся членов, а их решимость защищать Всероссийское Учредительное Собрание силой оружия была потоплена в море слов (22). Разочарованные и дезорганизованные ходом событий, эсеры были вынуждены оставить Петроград и направиться в провинцию.

Вначале ЦК партии эсеров хотел переехать в Киев, но затем изменил это решение, главным образом потому, что Украинская республика, вновь основанная под германским патронажем, признала Брестский мир, являвшийся анафемой для большинства эсеров. ЦК партии эсеров также рассматривал возможность перебазирования в район Дона, но в конечном итоге решил обосноваться в районе Средней Волги, где эсеры ожидали поддержку крестьянства и местных властей. Большевистское правление в районе Средней Волги было чрезвычайно непрочным. Большевики контролировали советы в городах, но сёла и деревни оставались, в основном, неохваченными событиями, особенно в Самарской и Саратовской губерниях. Там, где большевистские комиссары правили железной рукой и занимались излишней реквизицией зерна, время от времени вспыхивали крестьянские восстания, с которыми местная большевистская милиция не справлялась.

Также ходили слухи, что русская армия перевезла значительные запасы оружия и боеприпасов в район Средней Волги во время немецкого продвижения в глубину Украины и Белоруссии. Но самым важным фактором для руководства эсеров были результаты выборов в Учредительное Собрание. Партия эсеров вышла бесспорным победителем на выборах в районе Средней Волги в ноябре 1917 года. В Самарской губернии эсеры получили 690.341 голосов против 195.132 голосов за большевиков; в Саратовской губернии они получили 564.250 голосов, а большевики 225.000; а в Симбирской губернии результаты голосования были ещё более убедительными в пользу эсеров — 345.200 голосов за эсеров против 70.335 за большевиков (23). Следовательно, размещение базы антибольшевистского сопротивления на Средней Волге представлялось верхом смысла для эсеровских лидеров.

Соответственно этому решению, весной 1918 года, готовясь к антибольшевистскому восстанию, ЦК партии эсеров начал посылать партийных работников в район Средней Волги (24). Среди делегатов от Учредительного Собрания, направленных на Волгу, были три уроженца Самары — П. Климушкин, И.М. Брушвит и Б. К. Фортунатов; последний являлся старым членом партии эсеров с фронтовым опытом. Стремясь доказать свою преданность партии и определиться в качестве будущих членов её ЦК, они сразу по прибытии на Волгу начали планировать восстание.

Климушкин взял на себя ответственность за налаживание контактов с другими политическими группировками в Самаре, чтобы найти союзников в случае восстания. У него были большие надежды на участие меньшевиков, но они отказали ему в помощи. Хотя меньшевики были согласны с ним, что большевиков следует отлучить от власти, они тем не менее отказывались нарушить своё давнее партийное решение, запрещавшее использование вооружённой борьбы против других революционных партий (25). Вероятно, действительной причиной их отказа, было то, что меньшевики всё ещё не оправились от своего крупного поражения на выборах в Учредительное Собрание и поэтому занимали выжидательную позицию в отношении гражданской войны, наивно надеясь, что общественное мнение заставит большевиков делиться властью. Кадеты предложили условную поддержку, только если им гарантируют, что чехословаки останутся на Волге после изгнания большевиков. Вполне естественно Климушкин не мог им дать такой гарантии (26). Только подполковник Галкин, возглавлявший подпольную организацию офицеров, обещал Климушкину безусловную поддержку (27). Не будучи членом партии эсеров, но тем не менее сочувствовавший многим её программам, Галкин стал важным связующим звеном между эсерами и офицерским корпусом (28).

В конце мая Брушвит тайно выехал в Пензу для выяснения возможности получения им поддержки от Чехословацкого легиона. Имея с собой карту расположения самарского гарнизона и весьма преувеличенные данные о численности офицерской организации, на которую эсеры смогут рассчитывать в Самаре во время восстания, он пытался получить твёрдое обязательство Чечека о захвате им Самары. Их переговоры до сих пор остаются неясными. Чечеку пришлось бы всё равно захватить Самару по пути на восток в случае большевистского отказа на пропуск легиона. Решающим элементом переговоров несомненно являлось знание Брушвитом предместий

Самары и диспозиции большевистских войск в самом городе. Маловероятно, чтобы Самара была так легко захвачена без помощи Брушвита, который сопровождал Чечека по пути в Самару в одном из первых бронепоездов, проникнувших в город.

Самым интересным из заговорщиков был Фортунатов, тридцатидвухлетний сын бывшего царского чиновника из Смоленска, вышедшего на пенсию в Самаре. Фортунатов имел долгий стаж участия в революционном движении, начиная с террористической деятельности ещё в студенческие годы в Московском университете в 1905 году. Во многом похожий на Михаила Бакунина, он каким-то образом пережил мясорубку Первой мировой войны и был готов вновь встать с оружием в руках на баррикады. Фортунатов согласился заведовать набором новобранцев, однако, к 8-му июня ему удалось сформировать лишь один кавалерийский эскадрон, невзирая на восторженные усилия, которые он уделил этому делу.

Несмотря на всю свою браваду и высокую риторику, КОМУЧ не являлся особенно ответственной организацией. За несколько недель до восстания в Самаре его инициаторы легко могли бы более тщательно подготовиться ко дню взятия ими власти. Вместо этого, как все уважаемые представители русской интеллигенции, они спорили о мелочах партийных съездов и о желательности или нежелательности включения представителей от других партий в правительство, которое они планировали сформировать на Средней Волге. Центральный Комитет партии эсеров вёл подготовку к восстанию в расчёте на осень, а поэтому никакая срочность им фактически не угрожала. В результате у них не было ясной цели; более того, у них было только наивное представление о том, где и каким образом они смогут обеспечить новое правительство военной защитой. Первый официальный указ — Приказ № 1 — появился лишь после полудня 8-го июня. Этот приказ умышленно ставил во главу умеренную позицию, ожидая, таким образом, поддержки и одобрения со стороны всех антибольшевистских политических группировок. Выражаясь словами П. Климушкина, указ поддерживал демократию в противовес диктатуре, как справа, так и слева (29). Он объявил большевистское правительство в Самаре смещённым и заявил, что до формирования всероссийского правительства КОМУЧ является законной гражданской и военной властью в Самарской губернии. Следуя политике демократического правления партии эсеров, указ также объявил все ограничения на свободу и все репрессивные меры, введённые большевиками, аннулированными, а свободу слова, печати и собраний восстановленными. Он также упразднил советы, восстановил местные органы самоуправления и местные Думы, и призвал народ вступать в Народную армию для защиты нового правительства. Для обороны правительства КОМУЧ назначил подполковника Галкина, являвшегося главой тайной офицерской организации в Самаре, начальником штаба, поручив ему формирование армии КОМУЧ'а. В подтверждение того, что военное строительство действительно являлось приоритетной задачей, вербовочные плакаты стали появляться в городе даже до появления Приказа № 1.

Внезапная озабоченность вопросами обороны не была неуместной. Всё остальное, что предстояло сделать КОМУЧ'у, бледнело перед его военными проблемами. Укрепив положение в Самаре, Чехословацкий легион начал в тот же день продвижение на восток в направлении Уфы, оставив лишь один батальон в городе. Между тем, красноармейские отряды, избежавшие нападения чехов в Самаре, переформировывались к востоку и к югу от города, а к западу, на левом берегу Волги, стояла регулярная Красная армия. Несмотря на недисциплинированность и неорганизованность воинов, она тем не менее была готова опять вступить в бой с легионом после поражения на пензенско-сызраньском участке железной дороги по пути в Самару. Далее к северу стоял высокомобильный отряд Гая, а к югу легендарный Чапаев со своей вновь организованной красной конницей. В Ставрополе (Тольятти), не более чем в пятидесяти километрах вверх по Волге, большевики всё ещё контролировали речной транспорт, который они могли вооружить для набега на Самару. Кроме того, не все большевики бежали из города. Многие ушли в подполье и продолжали проводить агитацию среди самарских фабричных рабочих. Здраво рассуждая, по любым расчётам перед новым правительством всё ещё стояла огромная военная угроза.

Для защиты Самары КОМУЧ мог рассчитывать на очень ограниченные военные ресурсы. Подпольная офицерская организация была в состоянии выделить не более 150-ти бойцов, которым досталась в наследство красноармейская артиллерийская батарея. Капитан Вырыпаев, артиллерист и ветеран Первой мировой войны, родившийся и выросший в Самаре, спешно организовал полный эскадрон конной артиллерии, набрав студентов-добровольцев из городской гимназии и других молодых людей, большей частью из местной буржуазии (30). За исключением кавалерийского эскадрона Фортунатова, полувоенные формирования эсеров были бесполезны. Они были плохо организованы, а их военная подготовка была весьма сомнительна. Чешский батальон был испытан в бою, но никто не знал, как долго он останется в Самаре, поскольку 8-го июня было ещё неясно, какова будет роль чехословаков в будущем. Существовал ещё один источник пополнения воинского состава — офицерские кадры Волжского военного округа.

В мае 1918 года после того, как Троцкий реорганизовал Красную армию, штаб её Первой армии был передислоцирован в Самару для формирования вновь образованного Поволжского военного округа. В его составе были несколько молодых офицеров бывшего Генерального штаба царской армии, выпускников Императорской военной академии, в том числе подполковник В. О. Каппель, подполковник С. А. Щепихин и подполковник П. П. Петров, отец автора настоящей книги. Всем троим предстояло сыграть важную роль в Гражданской войне к востоку от Волги. Впоследствии, Каппель стал выдающимся полевым командиром Народной армии на Волге, а затем со временем, главнокомандующим всей Белой армии в Сибири во время её отступления на восток после падения Омска. В порядке реорганизации Красной армии Троцкий обещал всем офицерам Генерального штаба, что их прикомандирование к Волжскому военному округу не будет включать обязанностей, связанных с внутренними военными операциями Гражданской войны в России. Оставаясь внешне нейтральными и подотчётными лишь Москве, большинство офицеров предпочло не участвовать в секретной деятельности самарского офицерского подполья, несмотря на то, что оно никогда не чувствовало себя комфортно на службе в Красной армии. У них было мало общего с большевиками, и они совершенно не выносили политкомиссаров, в большинстве случаев безграмотных крестьян и рабочих или радикальных агитаторов, которым они были почти полностью подотчётны.

К тому же они боялись, что обещание Троцкого не останется вечным. Действительно, вскоре после восстания чехословаков, Штаб округа получил приказ из Москвы перекомандировать двух или трёх бывших офицеров Генштаба к красноармейским частям, действующим на пензенско-сызраньском участке против чехов (31). Поэтому неудивительно, что большинство офицеров Поволжского Военного округа было готово перейти на службу к КОМУЧ'у.

Для поддержки КОМУЧ не так много требовалось со стороны офицеров Волжского военного округа. Несмотря на критическую военную обстановку и их скептицизм касательно необходимости служить другому революционному правительству, хотя и более умеренному, многие офицеры уже приняли своё решение. Приверженность самарского правительства концепции демократически избранного Учредительного Собрания сыграла важную роль в этом. Большинство офицеров бывшего Генштаба было убеждено, что с практической точки зрения у России был лишь один возможный политический курс после краха Императорского правительства и Октябрьского переворота — демократически приемлемое урегулирование власти путём Учредительного Собрания. Они также были согласны с эсеровской политикой продолжения войны с Германией. Для многих кадровых армейских офицеров Брестский мир был предательством всего того, за что они сражались с 1914 года. Они реально сознавали, что у них были только два выбора — поддерживать правительство КОМУЧ'а и помогать ему в создании армии, или паковать свои чемоданы и бежать в надежде затеряться на российских просторах от агентуры Наркомата по военным делам. Некоторые действительно бежали, в том числе начальник Штаба округа, но большинство остались для создания того, что впоследствии стало известно под названием «Народная армия» (32).

9-го июня большинство сотрудников штаба Волжского военного округа — офицеры, унтер-офицеры, рядовые и техники-связисты — начали работу по созданию армии КОМУЧ'а. В течение нескольких дней две пехотные роты, два кавалерийских эскадрона (включая кавалерию Фортунатова), артиллерия Вырыпаева, спешно организованный медицинский отряд и два бронепоезда покинули Самару под командованием полковника Каппеля с целью оказания помощи чехословацким частям, сражавшимся на самарско-сызраньском участке (33). За три последующих месяца этот спешно организованный отряд из 700 штыков и сабель постепенно вырос в армию, состоящую из 30.000 добровольцев и мобилизованных, развёрнутую совместно с чехами и другими независимыми добровольческими формированиями вдоль линии фронта от Хвалынска на юге до Казани на севере.

3

В Омске, находящемся в 2.100 км по железной дороге к востоку от Волги, большевикам пришлось не лучше, чем в Самаре. 7-го июня после тяжёлых боёв, длившихся несколько дней на его окраинах, чехи вошли в город, понеся лишь небольшие потери и не испытывая серьёзного сопротивления со стороны городских большевистских отрядов милиции и красноармейских формирований. Описывая это позже, управляющий канцелярии Колчака Георгий Гинс заметил, что свержение правительства (большевиков) в Омске прошло настолько быстро и безболезненно, что он не мог поверить своим глазам, когда в тот же вечер в городе «стали ходить не "красные", а "белые", появились воззвания новой власти, и все комиссары исчезли» (34). Большевики бежали на северо-запад в направлении Тюмени, неся с собой всё, что могли захватить, включая деньги и прочие ценности из местного отделения Государственного банка.

Омск был не единственным городом в Сибири, захваченным Чехословацким легионом. За последнюю неделю мая и первые две недели июня чехословаки также захватили Челябинск, Новониколаевск (Новосибирск) и Красноярск. После тяжёлых и продолжительных боёв в июле пал Иркутск, местонахождение «Центросибири», местного большевистского центра. В августе чехи наконец прорвались через трансбайкальский барьер, открыв беспрепятственную линию связи и железнодорожного сообщения вдоль Транссибирской магистрали от Волги до Владивостока. Находившийся к северу от основной железнодорожной линии, Томск был захвачен отрядом сибирской армии 13-го июня. На Урале Екатеринбург был взят 25-го июля совместным русско-чехословацким боевым отрядом под командованием полковника С. Н. Войцеховского, опоздавшего на восемь дней с освобождением отрекшегося от престола императора Николая II и его семьи, зверски убитых чекистами по приказу из Москвы. К концу августа почти вся Сибирь была под контролем чехословаков и белых.

Непосредственным результатом свержения советского правления в Омске явился приход к власти в Западной Сибири Западносибирского комиссариата. Состоявший из пяти человек, принадлежавших к партии эсеров, он возник в результате пяти месяцев горячих обсуждений и политических схваток между эсерами и сибирскими областниками. Для того чтобы понять, как комиссариат пришёл к власти в июне 1918 года, следует обратиться к истории Сибири.

Ещё в далёких шестидесятых годах 19-го столетия, известные сибирские областники считали, что Сибири следует предоставить политическую и экономическую автономию в пределах Российской империи. Однако эта идея была царскому правительству не по вкусу, и сибирским областникам часто приходилось либо бежать за границу, либо подвергаться риску тюремного заключения. Но их идея не умирала, несмотря на строительство Транссибирской железнодорожной магистрали, приблизившей Сибирь к европейской части России. Февральская революция принесла с собой свободу слова и открыла новые возможности для сторонников сибирской автономии. Во главе с Г.Н.Потаниным, выдающимся сибирским этнографом, сибирский регионализм вновь получил право на существование летом 1917 года. Общества сибиряков-областников появились в большинстве крупных городов Сибири с центром в Томске, месте созыва нескольких областных конференций, в конечном итоге приведших к созыву всеобщего съезда сибиряков-областников 8-го октября 1917 года. Из 182-х делегатов, присутствовавших на нём, 87 были эсеры; это был чрезвычайно высокий показатель для партии, которая не поддерживала идею сибирской автономии (35). Многочисленное присутствие эсеров на съезде имело чёткую прагматическую цель. Постепенно придя к заключению, что создание автономной Сибири было, пожалуй, единственным для них способом обеспечить выживание своей партии в случае победы большевиков в европейской части России, сибирские эсеры решили открыто участвовать в политической жизни Сибири. Для областников, большинство из которых было в политическом отношении правее эсеров, это значило, что теперь на съезде им будет противостоять грозный соперник, чья идеология по социальным и экономическим вопросам сильно отличалась от их взглядов. Кроме того, огромное большинство эсеровских делегатов не было уроженцами Сибири, а приезжими и недавно освобождёнными политическими ссыльными. Эта ситуация играла на руку давней вражде в Сибири между старыми поселенцами и новоприезжими.

За два с половиной месяца, прошедших между октябрьским съездом и захватом власти большевиками в январе 1918 года, господство эсеров в областной Думе увеличилось. На чрезвычайном съезде, созванном 6-го декабря 1917 года в Томске, 92 делегата из 155, присутствовавших на нём, оказались эсеры (36). Под влиянием эсеровского большинства съезд провёл два мероприятия, против которых ожесточённо выступали остальные присутствовавшие, не являвшиеся членами партии эсеров. Пытаясь остановить дальнейшее возрастание большевистской активности в Сибири, контролируемый эсерами съезд назначил исполнительную группу, состоявшую полностью из членов партии эсеров, впоследствии ставшую известной как Комиссариат Западной Сибири. Съезду, на котором господствовали эсеры, также удалось провести закон о недопущении участия в нём несоциалистических партий и организаций буржуазной интеллигенции. В меньшей мере, эсерам удалось достичь того же в Сибирской Областной Думе, чего достигли большевики, когда они запретили все другие политические партии в России. С окончанием съезда конфликт в Думе перекинулся на население и правительственные учреждения, создавая противостояние, которое неизбежно должно было принять уродливые формы. Однако до того, как это могло случиться, большевики захватили власть и 25-го января арестовали делегатов съезда. Сорока членам Думы удалось каким-то образом скрыться и в последние часы перед приходом к власти большевиков избрать Временное правительство автономной Сибири, которое со временем стало центром консервативной оппозиции эсерам. Лишённые власти, члены Думы рассеялись по всей Сибири, а большинство членов Временного правительства бежало в Харбин и Владивосток. Комиссариат был оставлен ими в оккупированной большевиками Западной Сибири для организации антибольшевистского сопротивления и обеспечения связи со сверженным правительством, переехавшим на Дальний Восток.

В отличие от эсеров, действовавших на Волге и обращавших поначалу мало внимания на военную сторону дела, комиссариат, существовавший как областной орган власти, начал без задержки готовить антибольшевистское восстание. С помощью военного министра Временного правительства автономной Сибири полковника А. А. Краковецкого, оставшегося в большевистской Сибири, комиссариату удалось весной 1918 года создать небольшую армию, насчитывавшую примерно 8.000 бойцов (37). Сибирское антибольшевистское подполье было разделено на два округа. Западным округом с центром в Новониколаевске и позднее в Томске командовал сибирский казак полковник Гришин-Алмазов, вступивший в партию эсеров для собственной выгоды в 1917 году, а восточным округом с центром в Иркутске — полковник Элерц-Усов. Военная организация состояла из отдельных отрядов, включавших сибирских казаков, беспартийных младших офицеров, назначенных в военное время, небольшой группы кадровых армейских офицеров, а также членов партии эсеров и симпатизировавшего им населения. Самая крупная подпольная организация из примерно 3.000 человек обосновалась в Омске под руководством трёх казачьих офицеров с правыми взглядами. Тройка состояла из полковника Р. Иванова-Ринова, атамана В. Анненкова и полковника В. Волкова, который впоследствии должен был сыграть ключевую роль в ноябрьском перевороте, приведшем к власти адмирала Колчака. Восточная группа насчитывала приблизительно 2.500 человек, разбитых на небольшие отряды, растянутые вдоль Транссибирской магистрали между Красноярском и Иркутском. К югу от Читы вдоль российско-китайской границы действовал будущий атаман забайкальских казаков Григорий Семёнов, являвшийся довольно сомнительной и сумасбродной личностью, склонной к самовозвеличению, и пользовавшийся покровительством японцев. Далее на восток, между Хабаровском и Владивостоком, действовал И. М. Калмыков, коррумпированный и презираемый многими атаман Уссурийского казачьего войска. На восток от них, ближе к Тихому океану были небольшие независимые отряды, расположенные вдоль реки Амур и в Приморье. Все эти казачьи войска и независимые отряды были слишком удалены от западной Сибири, и на их поддержку нельзя было рассчитывать.

Во время пяти месяцев советского правления в Сибири финансовая поддержка для антибольшевистского подполья обеспечивалась из трёх источников. Главную роль играли пожертвования сибирских кооперативов, которые смотрели благосклонно на создание про-эсеровского правительства в Сибири и считали, что крестьянские советы, учреждённые большевиками, затрудняли их экономическую деятельность (38). Торговые и промышленные круги Западной Сибири тоже финансировали подполье, однако более выборочно и в меньшей степени. Как правило, они давали деньги лишь подразделениям, свободным от эсеровского влияния. Генерал Д. Л. Хорват, Управляющий Китайско-восточной железной дорогой (КВЖД) в Харбине, также посылал деньги сибирскому подполью. Эти пособия шли от деловой общины города, которая поощряла Хорвата играть более активную роль в политической жизни Сибири (39).

Большинство подразделений было слабо вооружено. Артиллерии почти не было, а дисциплина и боевая подготовка были в лучшем случае средними. К тому же из-за отсутствия солидарности попытки захвата советских гарнизонов в Сибири приводили к неудачам. Восстания в Томске, Барнауле и Иркутске окончились жалким провалом потому, что были плохо подготовлены и реализованы. Генерал В.Е. фон Флуг, направленный генералом Деникиным, командующим белой Добровольческой армией на юге России, для выяснения размеров антибольшевистского движения в Сибири, пытался укрепить антибольшевистские отряды, но не преуспел в создании единого сибирского белого подполья. Эсеровские части отказывались объединяться с офицерскими отрядами, а офицерские группы не хотели иметь ничего общего с военными формированиями, в которых господствовали эсеры (40). Отличие условий в Сибири от положения в европейской части России вызывало со стороны некоторых чешских офицеров интерес к участию в антибольшевистском подполье. Капитан Р. Гайда, командовавший чехословацкими частями в Новониколаевске, поддерживал особенно тесную связь с Гришиным-Алмазовым. Ярый антикоммунист и закоренелый авантюрист, Гайда рассматривал чешское участие в сибирских событиях как возможность получения более ответственной должности в Белой армии, чем в Чехословацком легионе. Это обеспечило бы капитану дальнейшее продвижение к самому высокому положению в Белой армии, что ему временно и удалось при Колчаке.

Существуют различные оценки достижений комиссариата во время советской власти в Сибири. Некоторые наблюдатели полностью признают результаты пятимесячной подпольной деятельности Западносибирского комиссариата, в котором господствовали эсеры (41). Другие не приписывают ему никаких заслуг (42). Однако, несмотря на военное несоответствие и недостаток единства, антибольшевистские формирования, созданные в период первоначальной советской власти в Сибири, положили начало строительству более многочисленной армии в предстоящие месяцы борьбы с большевиками. Слабость и неорганизованность большевиков в Западной Сибири также способствовали работе комиссариата. Описывая это время несколько лет спустя, Георгий Гинс, вероятно, сделал наиболее правильное заключение, сказав, что «сила антибольшевиков заключалась, главным образом, в слабости самих большевиков» (43).

Захват Омска чехословаками привёл советское правительство в Западной Сибири к полному крушению, оставляя Западносибирский комиссариат единственным политическим органом, готовым принять на себя исполнительную власть. Истоки его авторитета относились к последним дням работы Сибирской Областной Думы и Временного правительства автономной Сибири, от которых комиссариат получил полномочия на руководство подпольной работой в Сибири. Поэтому неудивительно, что пять главных руководителей подпольной деятельности — военный министр Временного правительства автономной Сибири полковник А. А. Краковецкий, П. Михайлов, (которого не следует путать с Иваном Михайловым, министром финансов Временного правительства Сибири, позднее сыгравшего критическую роль во время переворота, приведшего Колчака к власти), Б. Марков, М. Линдберг и Л. Сидоров, все пятеро члены партии эсеров, — взяли на себя ответственность за создание нового правительства после ухода большевиков на основании мандата, полученного ими от Областной Думы и Временного правительства автономной Сибири.

Западносибирский комиссариат просуществовал не долго. После трёх недель растущего общественного недовольства и махинаций со стороны членов свергнутого Временного правительства автономной Сибири, он был заменён 30-го июня Временным правительством Сибири. Этот новый орган власти состоял в основном из правых политиков, входивших в состав свергнутого большевиками в январе 1918 года правительства. По мнению большинства сибиряков, комиссариат представлял собой временную структуру. Имея мало опыта в управлении, комиссариат был вынужден создать «рабочий кабинет», состоявший из специалистов. Многие из них были из консервативных кругов Омска, а их политические взгляды были правее, чем у членов комиссариата, что регулярно приводило к трениям между комиссариатом и его «рабочим кабинетом». Этому особенно способствовало предложение главы «рабочего кабинета» В. В. Сапожникова создать административный совет для облегчения повседневной работы комиссариата. Эсеры западной Сибири увидели в этом создание антисоциалистического соперника в противовес власти Западносибирского комиссариата (44).

Комиссариат допустил некоторые серьёзные ошибки. В одном из своих первых указов он заявил, что вся полнота власти в русском государстве принадлежит Всероссийскому Учредительному Собранию, распущенному большевиками в январе 1918 года, в котором эсеры имели большинство. С политической точки зрения было бы разумнее на ранней стадии своего политического существования воздержаться от таких всеобъемлющих деклараций. Как и следовало предвидеть, специалисты «рабочего кабинета», сибирские военные, промышленники и деловые люди Западной Сибири немедленно выступили против формирования социалистического всероссийского правительства, подрывая в результате авторитет комиссариата. К тому же комиссариат решил не ликвидировать городские советы; он был убеждён в их необходимости для защиты рабочего класса. Это решение вызвало гнев торговых, промышленных и военных руководителей, сильно пострадавших от местных советов во время пятимесячного правления большевиков в Сибири. Правые группировки были рассержены решением комиссариата денационализировать лишь ограниченное число предприятий, захваченных большевиками. Указы о восстановлении местных дум и земств и о запрете большевикам принимать в них участие тоже подвергались критике широких слоев населения. Члены партии кадетов и их единомышленники были уверены, что эти думы и земства попадут под контроль эсеров, точно также как в 1917 году петроградские советы оказались в руках большевиков.

Вместо установления политической стабильности в Сибири, комиссариат создал климат разногласий и политических раздоров, приведших к интригам и безудержной конкуренции между эсерами и более консервативными элементами населения Сибири. Ранним проявлением этого конфликта явилось повторное появление в Омске пяти членов кабинета распущенного Временного правительства автономной Сибири в качестве организаторов нового правительства. Все пятеро были или арестованы большевиками, или продолжали скрываться в Сибири, и теперь были готовы заменить Западносибирский комиссариат более умеренным правительством, приемлемым большинству населения. Это были П. В. Вологодский, В.М. Крутовский, Г. Б. Патушинский, И. А. Михайлов и Б.М. Шатилов. Позже к ним присоединился И. И. Серебренников, и пятёрка превратилась в шестёрку.

Председатель Совета министров П. В. Вологодский был 55-тилетним сибирским адвокатом, по общему мнению, признанным ипохондриком. Он не стремился участвовать в новом правительстве, но был принудительно выбран возглавлять его из-за своего особого положения в политических кругах Сибири. Будучи студентом Санкт-Петербургского университета, он поддерживал народовольческие идеи, но затем постепенно отошёл от революционной деятельности и занял более умеренную несоциалистическую реформистскую позицию, которая дала ему возможность играть значительную роль в сибирской политической жизни. Коллеги и журналисты называли его сибирским князем Львовым, склонным к морализированию и политическому соглашательству, а не к тяжёлому делу руководства правительством во время гражданской войны. Полковник Уорд, командир Миддлсекского британского полка, прикомандированный к Омску в конце 1918 года, называл его «помесью методистского пастора с плимутским братом» (45). Министр внутренних дел Кру-товский был 63-летним врачом из крестьян, оставивший медицинскую практику в пользу журналистики; несмотря на отсутствие эсеровского партбилета, он почти всегда поддерживал эсеровскую политику в Сибири. Будучи самым важным членом шестёрки, после Вологодского, он любил играть роль «капитана», и часто действовал как заместитель Вологодского, направляя кабинет к практическим решениям, избегая бесцельных и малопонятных дискуссий, ведущих в тупик. Он обладал сильной волей и порой был напыщен. Как отмечал Гинс, «за ним надо было "ухаживать"» (46), т. к. он был убеждён, что оказывает всем услугу, войдя в правительство. Окончивший Московский университет Г. Б. Патушинский был опытным адвокатом, активно выступавшим против смертной казни и в защиту интересов шахтёров. Уроженец Сибири, Г. Б. Патушинский поддерживал сибирскую автономию и придерживался социалистических взглядов. Вернувшись с войны, Патушинский работал в томской Думе и являлся членом Сибирского Областного Совета. Он занимал пост министра юстиции и был одним из наиболее деятельных членов первого кабинета. Заносчивый и вспыльчивый, Патушинский часто вмешивался в дела, строго говоря, не входившие в его компетенцию. Гинс, которому приходилось тесно работать с ним, сравнивал его с «самцом индейки», распускающим крылья и нападавшим даже в отсутствие какой либо провокации к воинственным действиям (47). Большинство членов сибирской элиты, знавшие, что он является юридическим мозгом шестёрки, называли его «сибирским Керенским» (48). Самым энергичным, но смотревшим на всё сквозь пальцы, был И. А. Михайлов, 28-милетний министр финансов. Родившись в сибирском тюремном поселении у родителей, сосланных в Сибирь за подпольную деятельность в рядах радикального движения «Народная воля», Михайлов окончил Санкт-Петербургский университет и остался в столице, занимая государственные и университетские должности в области экономики. В Санкт-Петербурге он опубликовал две книги по российскому национальному бюджету, но после Октябрьского переворота возвратился в Сибирь, где примкнул к омской группе политических деятелей, занятых организацией первого сибирского независимого правительства. Ещё будучи студентом университета, Михайлов отрекся от семейных революционных традиций, заменив их умеренными реформистскими взглядами, идущими вразрез с радикальными позициями социалистических партий. Пользуясь пренебрежительным жаргоном русской деревни, социалисты окрестили его «Ванькой Каиным» (49) за его измену вере родителей. Наименее влиятельным членом кабинета был молодой журналист Б.М.. Шатилов. Искренно верующий эсер, Шатилов рабски следовал политике партии. Подобно Крутовскому, он тоже был сыном сибирского крестьянина, окончил Томский университет и вошёл в новое правительство в качестве министра по делам туземцев; должность, которую он считал трудноисполнимой. И. И. Серебренников примирял основателей нового правительства. Уравновешенный человек умеренных взглядов, он провёл большую часть своей взрослой жизни в Иркутске, где трудился в различных коммунальных и правительственных учреждениях Забайкалья. Будучи центристом по политическим убеждениям, Серебренников был сторонником принятия решений консенсусом и почти всегда старался урегулировать все спорные вопросы между правым и левым крыльями кабинета путём переговоров.

За исключением Б. М. Шатилова, являвшегося членом партии эсеров, и Г. Б. Патушинского, придерживавшегося эсеровских убеждений, остальные члены-основатели нового правительства были беспартийными областниками. Они по существу были либеральными политиками, настроенными против социализма и желавшими изолировать Сибирь от большевизма путём формирования правого коалиционного правительства. Для осуществления этой цели им надо было сместить управляемый эсерами комиссариат. С помощью общественного мнения и протестов со стороны правых группировок в Западной Сибири, они постепенно достигли своей цели, когда Вологодский согласился возглавить новое правительство. 30-го июня два документа о передаче власти были подписаны в присутствии членов комиссариата, председателя того, что осталось от Сибирской Областной Думы, председателя нового правительства, управляющего делами комиссариата Георгия К. Гинса и полковника Гришина-Алмазова, представлявшего интересы сибирской армии. Оба документа объявляли, что Западносибирский комиссариат прекратил своё существование, и верховная власть в Сибири отныне принадлежит Временному правительству Сибири (50). Фактическая декларация о независимости Сибири была обнародована лишь 11-го июля. В этот день, с согласия Думы, новое правительство провозгласило Сибирь независимой республикой и узаконило отделение Сибири от России до тех пор, пока Россия не будет освобождена от немецко-большевистского ига, т. е. до того момента, когда Всероссийское Учредительное Собрание вновь примет на себя ответственность за установление суверенитета России. Прокламация узаконила Временное правительство, подтвердив, что начало ему положила Областная Дума, и отменила все указы, принятые Советом народных комиссаров и местными Советами рабочих, солдатских и крестьянских депутатов (51). Документ был прямым и откровенным заявлением, официально объявляющем о приходе к власти «правоцентристского» правительства. Однако утверждение о том, что новое правительство берёт своё начало от Областной Думы, вскоре привело к острому конфликту между правительством и более левой Думой, а также, что было более тревожным, между правым Омском и просоциалистической Самарой.

Конфликт между Омском и Самарой сильно влиял на ход событий, вызванных антибольшевистским восстанием в восточной части России и в Сибири. С каждым днём Сибирское Временное правительство отступало всё дальше и дальше от идеи парламентаризма и здоровой социальной политики, подрывая отношения с Самарой и вызывая враждебность к её эсеровскому правительству. Как мы увидим в последующих главах, результатом этих столкновений интересов и политики была поляризация всего антибольшевистского дела в восточной части России и в Сибири, приведшая к учреждению военной диктатуры и подавлению политического плюрализма.

ПРИМЕЧАНИЯ К ГЛАВЕ ПЕРВОЙ

1. Советские источники оценивают примерное количество Чехословацкого легиона в 60.000 человек. РГВА.

2. Pipes. Р.607-624.

3. Bunyan. Р.90.

4. Fic Victor М. Р.273-346; Bunyan. Р.80-99.

5. Bunyan . Р.91.

6. Nemec Maatej. Navrody de svobodu.

7. Петров. Роковые годы, стр 90.

8. Pipes. Р.627.

9. Волкогонов. С. 125.

10. Baumgart. Р.57. П. Иоффе. С.58-59.

12. Максаков и Турунов. С. 146.

13. Волкогонов. С.125.

14. Чешские источники оценивают численность подразделений 1-й чешской дивизии под командованием Чечека в Пензе в июне 1918 года в 8.000 человек.

15. Петров. От Волги до Тихого океана. С. 14.

16. Уечек. С.211.

17. ЧК — предшественница КГБ.

18. Лелевич. С. 176-178.

19. Bunyan . Р.281.

20. Вырыпаев. Так было.

21. Radkey. Sickle under the Hammer. P.456-496.

22. Соколов В. C.5-70.

23. Radkey. The Election to the Russian Constituent Assembly of 1917. P.77-80.

24. Чернов. «Черновская грамота». АФГИР.

25. Климушкин. «Перед волжским восстанием», стр. 224.

26. Там же. С.224-225.

27. Петров. Роковые годы. С.95.

28. Там же.

29. Климушкин. Гражданская война на Волге. С.48.

30. Вырыпаев. Так было.

31. Петров. Роковые годы. С.94—95.

32. Основано на многочисленных разговорах автора с его отцом генералом П. П. Петровым.

33. Петров. От Волги до Тихого океана. С. 16-18.

34. ССК. T.I. С.86.

35. Якушев. С. 16.

36. Там же. С.38.

37. Фон Флуг. С.224.

38. Якушев. С. 105.

39. Хорват. Воспоминания. АФГИР.

40. Фон Флуг. С.222-225.

41. Морозов. Коллекция С. П. Мелыунова. АФГИР.

42. Мельгунов. Трагедия адмирала Колчака. 4.1. С.71.

43. ССК. T.I. С.60.

44. Там же. С.93-95.

45. Ward John. Р.135.

46. ССК. T.I. С. 107.

47. Там же. С. 106.

48. Гармиза. Крушение эсеровских правительств. С. 103-104.

49. Иоффе. С.70.

50. Максаков и Турунов. Хроника гражданской войны. С. 192-194.

51. ССК. T.I. С.119-121; Максаков и Турунов. С. 198-199; Вологодский. Декларация сибирского правительства. С. 12-15. АФГИР.


 

 

Глава вторая. ТРЕВОГА В МОСКВЕ, НЕУВЕРЕННОСТЬ ЗА РУБЕЖОМ

1

Весть о чехословацком восстании достигла Москвы ранним утром 27-го мая, о захвате Пензы — днём позже. Падение Пензы было особенно обескураживающим известием для большевистских руководителей. Расположенная лишь в семистах километрах от столицы, Пенза могла служить аванпостом для прямого нападения на Москву. Пока в Москве гадали о том, что могло произойти в дальнейшем, Совет народных комиссаров (СНК) взвешивал возможные варианты действия, и в последующие двадцать четыре часа ответил двумя критическими мерами. 28-го мая СНК объявил военное положение, а на следующий день издал директиву о призыве на военную службу. Опасаясь общегородских беспорядков в Москве, Ленин возложил вину за объявление военного положения на «эсеров, на сибирских белогвардейцев, на донских казаков, на восстание в Саратовской губернии и на злобную агитацию контрреволюционеров» (1), на всех и вся, кроме Чехословацкого легиона. Совершенно не ясно, почему он предпочёл исключить легион из списка врагов. Можно лишь предположить, что он всё ещё надеялся уладить отношения с чехами.

Имелось полное основание для тревоги, даже без известия о чехословацком восстании. Трудно сказать до какой степени оно действительно склонило Ленина в сторону того, что со временем стало известно как «военный коммунизм». В советских архивных собраниях в ЦК партии или СНК явно отсутствуют достоверные данные о событиях, действительно имевших место в последние дни мая 1918 года. Наличествуют лишь указы и декларации, но и они вызывают сомнения, не приложил ли кто-то к ним руку для будущих пропагандистских целей. Совершенно очевидно лишь то, что к концу мая большевистские руководители пришли к решению ввести в стране военное положение для защиты режима, установленного в результате октябрьского переворота 1917 года. Ухудшение экономического положения, растущее политическое недовольство в столице, восстания на юге страны и военная ситуация, вызванная чехословацким восстанием, требовали безотлагательной милитаризации регионов, находившихся всё ещё под контролем большевиков.

Экономическое положение в стране ухудшалось с каждым днём. Производство муки сокращалось, и в Москве ежедневно выстраивались очереди за хлебом. На железнодорожных станциях мешочники продавали еду по ценам во много раз выше, чем несколько месяцев раньше. В конце мая несколько городов по железнодорожной линии от Пензы до Новониколаевска (Новосибирска) всё ещё находились под контролем большевиков, но это не могло длиться долго. К середине июня все продовольственные районы к востоку от Волги уже были отрезаны от центральной России в связи с захватом железной дороги чехами и появлением антибольшевистских правительств на Волге и в Западной Сибири. По мере уменьшения снабжения городского населения продовольствием война между городом и деревней возрастала, вызывая вооружённое сопротивление крестьянства продотрядам, направленным для реквизиции зерна. В некоторых районах центральной России это сопротивление превращалось в массовые жакерии, длившиеся неделями. Продовольственное положение становилось настолько отчаянным, что для избежания голода следующей зимой большевикам предстояло вновь отвоевать все продовольственные районы до наступления осени.Несмотря на суровость большевистского режима, протестующая интеллигенция продолжала оспаривать политику нового правительства. Даже левые эсеры, наиболее ценные союзники Ленина в правительстве, начинали сомневаться в правильности действий своих большевистских союзников. До сих пор только священники, правительственные чиновники, землевладельцы и офицеры испытывали на себе всю жестокость большевистских репрессий. С возрастанием кризиса ЦК начал обращать внимание на интеллигенцию. В своём дневнике за 31-е мая И.Ю. Готье, сорокачетырёхлетний профессор истории Московского университета и помощник директора Румян-цевского музея, заметил: «Военное положение опять привело к закрытию всех так называемых буржуазных газет и многим арестам. Среди арестованных вчера были кадеты, собравшиеся в кадетском клубе» (2). По мере того, как перспективы на собственное выживание становились менее вероятными, бегство из Москвы и Петрограда стало основной заботой людей, в особенности интеллигенции. Те, кто имел деньги и родственников в провинции или готов был рискнуть путешествовать с фальшивым паспортом, бежали из столиц в деревню, Европу, на Волгу или Дон. К середине июня исход достиг огромных размеров, забив все железные дороги беженцами из Москвы и Петрограда.

В ответ на эсеровское восстание в Самаре Москва прикрыла все умеренные небольшевистские революционные партии. 14-го июня, обвинив меньшевиков и всех умеренных эсеров в контрреволюции, Центральный Исполнительный Комитет (ЦИК) изгнал их из всех центральных и местных советов. Комментируя указ об их изгнании и вспоминая террор Французской революции, Готье заметил 15-го июня: «Весть об арестах среди меньшевиков и эсеров, и роспуск ЦИК'а показывает, что чернь продолжает пожирать друг друга» (3). Но он ошибался — пожирание было более односторонним в России, чем во времена Французской революции, т. к. большевики глотали буквально все оппозиционные партии, создавая себе монополию в советах и правительстве.

Но основная задача была несомненно военной. Большевистское руководство и старшие сотрудники аппарата имели достаточный опыт в политических делах, однако их военные знания были в лучшем случае элементарными и находились под влиянием марксистских взглядов, противоречивших установившимся концепциям военной организации. Для того, чтобы остановить распространение антибольшевистских правительств, устранить угрозу чешского военного удара в направлении Москвы и вернуть продовольственные районы восточной части европейской России и Сибири, советскому правительству нужна была армия. Оно не могло далее полагаться на латышские полки, добровольческие военные формирования и различные международные отряды, состоявшие из военнопленных. Ему нужна была профессиональная Красная армия под командованием профессиональных командиров. Первая попытка создания такой армии закончилась полным провалом. Триумвират в составе Н. Крыленко, Н. Подвойского и Р. Дыбенко, ведавший комиссариатом по военным делам, потерпелполную неудачу в деле создания добровольческой рабоче-крестьянской Красной армии. Старая императорская армия буквально умерла, оставив за собой различные штабы, ликвидационные комиссии и демобилизационные отделы, дававшие временную работу кадровым армейским офицерам. Красные добровольческие отряды и вновь набранные интернациональные бригады, возникшие вместо старой армии, были просто не способны справиться с военными требованиями новой республики. Только после того, как Троцкий был назначен Комиссаром по военным делам, какое-то подобие военного порядка и организованности стало появляться в центральных фронтовых штабах и различных частях.

Подход Троцкого был новаторским и шедшим вразрез со всеми предписаниями марксистской организации. Убеждённый, что Красную армию невозможно будет создать без помощи военных специалистов, Троцкий обратился за помощью и получил её от ряда бывших старших царских офицеров. Огромную помощь оказал ему генерал М.Д. Бонч-Бруевич, брат ветерана-большевика, управляющего делами СНК, человека, близкого к Ленину. Будучи не особенно способным в военном отношении гвардейским офицером, Бонч-Бруевич занимал несколько старших штабных должностей в старой армии, которые позволили ему установить тесные контакты с высшим командованием царской армии. Откликнувшись на призыв Троцкого, Бонч-Бруевич помог ему завербовать группу старших военных специалистов, положивших начало организации Красной армии. На основе их рекомендаций Троцкий начал строить новую армию, состоявшую из девяноста дивизий, насчитывающих один миллион штыков, с соответствующим штатом из бывших царских офицеров с высшим военным образованием, окончивших Императорскую Военную академию (4). Разбитая на шесть военных округов, каждый со своими отделами снабжения, военной подготовки и пропаганды, новая армия была подотчётна центральной администрации в лице Всероссийской главной штаб-квартиры в Москве. Красная армия управлялась из центра, но это не означало, что дезертирствам пришёл конец. В действительности, как мы уже увидели, штаб одного из новых военных округов, а именно волжского, с центром в Самаре, перешёл на сторону КОМУЧ'а, развернув Народную армию на Волге в поддержку чешскому восстанию.

Согласно советским историческим источникам, 8.000 генералов и офицеров добровольно поступили на службу в Красную армию в первые месяцы 1918 года, — достаточное количество для замещения штабного персонала и укомплектования двадцати дивизий численностью в десять тысяч штыков каждая. К ноябрю 1918 года призыв, в соответствии с Декретом об обязательной воинской повинности, увеличил общую численность бывших офицеров императорской армии до 22.295 человек, а к концу Гражданской войны до 48.409 (5). Многие вступали в Красную армию добровольно, т. к. получали заверения в том, что будут использованы только против внешнего врага, но, начиная с Декрета об обязательной воинской повинности, вопрос решался большей частью местом жительства. Офицеры, проживавшие вне сферы большевистского контроля, могли вступать в Белую армию или вовсе отказываться от службы, но для тех, кто жил в центральной России, не было иного выхода, кроме службы в Красной армии. Некоторые офицеры избегали этой службы или попросту дезертировали; однако к концу 1918 года это стало невозможным. Чека и Комиссариат по военным делам следили за офицерством, угрожая виновному заключением и арестом членов его семьи (6). Также как в Национальной гвардии во времена Французской революции, большинство офицеров, проживавших в районах занятых большевиками, выбирало линию наименьшего сопротивления, присягая защищать революционное отечество и новый порядок.

Вербовка рядового состава также создавала проблемы. Многие солдаты добровольно вступали в Красную армию потому, что она обеспечивала питание и службу в условиях существовавшей тогда безработицы. Многие новобранцы были отбросами русского общества; непокорные юноши и политизированные солдаты-фронтовики, которых трудно было обучать и вести в бой. Среди них часто встречались дезертиры, особенно в тех частях, где не было компетентных командиров и политических руководителей. Добровольцев не хватало, и главному командованию приходилось удовлетворяться набором новобранцев, что не приносило положительных результатов, особенно на ранних стадиях военного строительства Красной армии. Новобранцы поступали почти исключительно из крупных городов. Крестьянство в равной мере уклонялось служить и у красных и у белых, ревностно оберегая свою заново завоёванную свободу против попыток принуждения со стороны вербовщиков с обеих сторон.

Споры, касавшиеся использования военных специалистов, осложняли работу, связанную с военным строительством. Многие большевистские деятели, глубоко порицая назначение бывших царских офицеров на командные должности в Красной армии, упрямо утверждали, что это идёт вразрез принятой большевистской практике выбора руководителей, а не их назначения сверху. Чтобы успокоить большевистское руководство и гарантировать политическую надёжность военспецов, Троцкий с благословения Ленина создал особую должность «военного политического комиссара», который должен был действовать, по его словам, как «железный корсет» над профессиональными военными, требуя от них безоговорочного повиновения советской власти. Советские историки преувеличивают эффективность комиссаров, рисуя идеальную картину мудрых, бескорыстных и трудолюбивых политработников, без которых воинские подразделения не могли функционировать удовлетворительно в мирное время и достичь поставленных перед ними военных целей во время войны. Несомненно, были исключительные комиссары, действовавшие рука об руку с профессиональными военными начальниками, но огромное большинство, особенно в 1918 году, были полуграмотными рабочими и крестьянами, или политическими агитаторами, вмешивавшимися в дела военного командования и безжалостно устранявшими тех командиров, которых они считали политически ненадёжными. На Первом Всероссийском Съезде военных комиссаров в июне 1918 года Троцкий однозначно их инструктировал: «Если комиссар замечает, что военный руководитель представляет опасность для революции, он имеет право действовать безжалостно в отношении контрреволюционера, включая применение смертной казни» (7). Неслучайно, много лет спустя после победы во Второй мировой войне, маршал Жуков, будучи министром обороны Советского Союза, пытался освободиться от «железного корсета» в Красной армии, но в конечном итоге лишился своего поста и был исключён из Политбюро КПСС (8).

Нехватка добровольцев, трудности с призывом на военную службу и продолжавшиеся споры по поводу использования царских офицеров в качестве военспецов сильно задерживали строительство Красной армии. Без преувеличения можно сказать, что в мае 1918 года Красная армия существовала только на бумаге. За исключением подразделений на фронте, противостоявших германской армии, и латышских стрелков, это был сброд, состоявший из недавно демобилизованных добровольцев, большевистских полувоенных формирований, команд военнопленных и различных партизанских отрядов. В 1918 году латышские стрелки играли особенно важную роль в Красной армии. Завербованные первоначально в 1915 году в качестве добровольческого корпуса, к 1917 году они выросли до восьми полков и 30.000 бойцов, боготворивших Ленина и видевших в большевистском обещании самоопределения залог свободной Латвии. Ленин доверял им больше, чем русским красногвардейцам, причём в качестве боевой части они во многом напоминали нацистских штурмовиков, выполняя большинство опасных заданий, связанных с безопасностью страны, включая охрану Кремля и лично Ленина.

Не имея достаточно войск для своей защиты, «социалистическое отечество» было в явной опасности со всех сторон. Следовательно, главная задача Троцкого состояла в проведении массовой мобилизации. Сто восемьдесят тысяч человек, составлявших регулярную Красную армию ранним летом 1918 года (9), никак не могли защитить границы России и одновременно справиться с увеличивавшимся количеством внутренних восстаний. Троцкому потребовалось целых три месяца уговоров, давления и пропаганды для создания Красной армии, способной справиться с чехословаками и отрядами Народной армии, действовавшими в районе средней Волги. В далёкой Сибири эта задача была безнадёжной. Ни Троцкий, ни большевистское подполье в Сибири не могли даже мечтать о восстановлении сибирских красногвардейских отрядов. Они были жестоко подавлены чехословаками и белыми. Единственная надежда Троцкого была на рост пробольшевистского партизанского движения в Сибири, но оно превратилось в значительную силу лишь к середине 1919 года.

Для Советской республики и её большевистских руководителей первая половина 1918 года, несомненно, была наиболее напряжённым и опасным периодом их существования. На этом этапе углублявшейся революции, Москве также пришлось подавить два неожиданных восстания, поднятых против советской власти. Обеспокоенные сотрудничеством Ленина с Германией и деспотичным поведением комиссаров, левые эсеры осудили большевистское правительство и покинули Всероссийский съезд советов, заседавший в течение первой недели июля. Левые эсеры всегда рассматривали Брестский мир, как временное перемирие или, выражаясь их языком, временную «передышку», которая с укреплением революции должна была привести к новому объявлению войны Германии. 6-го июля два сомнительных политработника, сочувствовавших левым эсерам, проникли с фальшивыми документами в германское посольство в Москве и убили германского посла графа Мирбаха. Убийство Мирбаха вызвало широкие беспорядки по всей Москве, угрожая превратиться в полномасштабное восстание. Беспорядки были подавлены за двадцать четыре часа латышскими стрелками, расквартированными в Москве, но, несмотря на панику в ЦК партии и разрушения в городе, события шестого июля оказали практическую помощь большевикам. Утверждая, что убийство германского посла и московские восстания были частью спланированной левоэсеровской попытки свергнуть правительство, Ленин использовал их для разрыва с левыми эсерами и достижения своей давней цели — установления однопартийного режима в России (10).

Более серьёзное антибольшевистское восстание вспыхнуло в тот же день в Ярославле и двух других городах к северо-востоку от Москвы. Организованное известным бывшим террористом и новообращённым патриотом Борисом Савинковым, восстание имело целью установление северного стыка для будущего соединения союзных и белых подразделений, двигавшихся на юг из Архангельска, с частями Народной армии и Чехословацким легионом, воевавшими на Средней Волге с большевиками. Восстания в Рыбинске и Муроме были быстро ликвидированы, однако превосходная организованность и упорство ярославского восстания захватили большевиков врасплох. Шесть тысяч его участников, включая офицеров, крестьян, рабочих и студентов под командованием полковника Генерального штаба А. П. Перхурова, продержались в течение шестнадцати дней, до тех пор пока центр города не был снесён с лица земли интенсивным артиллерийским огнём и бомбами с воздуха (11).

С точки зрения общего хода событий, оба восстания не имели существенного значения для исхода Гражданской войны в России. Восстание левых эсеров в Москве больше походило на романтический протест против большевиков, с которыми они были союзниками с 1917 года, чем на организованную попытку свергнуть Ленина и большевистский режим. Восстание в Ярославле было тщательно спланировано Савинковым и вдохновлено беспорядками в Москве.

Однако оно было предпринято слишком рано, чтобы иметь значительный военный результат. Основной контингент экспедиционного корпуса союзников высадился в Архангельске только в августе, когда полковник Каппель, совместно с передовыми частями Чехословацкого легиона и Народной армии, был ещё слишком далеко. Ярославское восстание было несвоевременной операцией и не оказало существенного влияния на развитие событий на Восточном фронте. В это время главным противником большевистского режима был Чехословацкий легион и порождённые им антибольшевистские правительства на Волге и в Сибири. Описывая несколько лет спустя военные события на Волге, Троцкий заметил со значительной проницательностью: «Если бы чехословаки даже не существовали, их следовало бы изобрести, т. к. в мирных условиях нам никогда бы не удалось за короткое время сформировать сплочённую, дисциплинированную, героическую армию» (12).

Московское и ярославское восстания привели к изгнанию левых эсеров из всех жизненно важных органов советской власти, оставив большевиков единственными хозяевами политической власти в центральной России. До восстаний разные мнения ещё допускались; выдающиеся революционеры-небольшевики продолжали иметь определённую степень свободы в высказывании своей точки зрения. Беспорядки в Москве и восстание в Ярославле привели до тех пор допустимую терпимость к концу, положив начало однопартийной монополии, продлившейся почти до самых последних дней существования Советского Союза (13). Созданная политическая монополия оттолкнула нескольких бывших офицеров царской армии с левоэсе-ровскими взглядами от сотрудничества с Лениным и предоставила им возможность поднять оружие против большевиков. Десятого июля подполковник Генерального штаба М.А. Муравьёв, которому Ленин поручил командование Красной армией на Восточном фронте, перешёл на сторону белых, угрожая соединиться с Каппелем и двинуться на запад, чтобы освободить Москву. Не будь его измена обнаружена местными властями, Муравьёв привёл бы с собой тысячи бойцов для пополнения рядов антибольшевистской армии КОМУЧ'а. Другой полковник Генерального штаба В. К. Махин, служивший в Красной армии, сдал Уфу чехословакам и ушёл на Волгу для организации сопротивления большевикам на хвалынско-вольском участке фронта. В отличие от грандиозной попытки Муравьёва переход Махина на сторону белых оказался очень ценным поступком для правительства КОМУЧ'а. Организуя антибольшевистское сопротивление на хвалынско-вольском участке Волги, Махин обеспечил крайне необходимый заслон против частей Красной армии, действовавших к югу от Самары.

Наиболее трагическим и скорбным результатом июльских восстаний в Москве и Ярославле явилось установление красного террора. Большевики всегда одобряли использование террора в качестве части марксистской доктрины о классовой борьбе, которая гласит, что один класс всегда навязывает свою волю другому через организованную систему насилия. В ноябре 1917 года Ленин одобрил террор, сказав: «Как можно осуществить революцию без стрельбы?» (14). Троцкий развил этот тезис на заседании ЦИК'а, подчеркнув, что «не более, чем через месяц, террор примет очень яростную форму по примеру французской революции» (15), а в июне 1918 года основатель ВЧК Феликс Дзержинский сделал решающий шаг, назвав террор «абсолютной необходимостью во время революции» (16).

До июльских восстаний были отдельные вспышки террора — случайные расстрелы и эпизоды крайней жестокости, вызванные развалом центральной власти, но без организованной массовой резни, элегантно именуемой большевиками «пролетарской справедливостью во имя революции». Несмотря на поджигательскую риторику большевистской пропаганды, призывавшей к «беспощадной ликвидации буржуазии и её наёмников», ЧК и ревтрибуналы воздерживались от массовых арестов и казней. Июльские восстания всё изменили. В ночь с 11-го на 12-е июля десять армейских офицеров были расстреляны по приказу ВЧК в Москве. За последнюю неделю июля 350 участников ярославского восстания, большинство из них офицеры, были казнены в соответствии с решением специальной следственной комиссии, сформированной для расследования ярославского восстания. Распространяясь далее по стране, одна массовая казнь следовала за другой. Покушение на жизнь Ленина 30-го августа 1918 года, ложно приписываемое советскими историками и большевистской пропагандой Ф. Каплан (17), и убийство Урицкого — главы петроградского ЧК — вызвали пятьсот казней лишь в одном Петрограде. Жертвами режима становились священники, офицеры, бывшие чиновники императорского правительства и служащие местной власти, непокорные крестьяне и горожане. Хулиганский разгул, сопровождаемый арестами, резнёй и расстрелами, продолжался до тех пор, пока красный террор не был официально узаконен Советом народных комиссаров 5-го сентября 1918 года. Были попытки ограничить эксцессы ВЧК и ревтрибуналов, но они неизменно заканчивались неудачей, потому что Дзержинский и его помощники в ЧК никогда не стеснялись утверждать, что «террор был нам навязан контрреволюцией» (18). Инерция, созданная казнями, последовавшими после июльских восстаний, была слишком мощной, чтобы её можно было остановить или ограничить цивилизованными дебатами и правительственными распоряжениями. В конечном итоге начальные вспышки террора вылились в общепринятую культуру безумных преследований, пережившую Гражданскую войну и превращенную Сталиным в тридцатые годы во внушавшую страх всеобщую жестокую бойню.

Рост красного террора не останавливал набор военспецов. Оба явления шли рука об руку, причём с течением времени всё больше и больше офицеров вступали в Красную армию. Оставшись в районах, находившихся под большевистским контролем, и подавленные возраставшим красным террором, многие царские офицеры, которые до июльских восстаний надеялись избежать службы в Красной армии, принимали «патриотическую присягу», выработанную Троцким, и присоединялись к быстрорастущей Красной армии. География и угроза репрессий разделили русский офицерский корпус на два противостоящих блока, служивших разным хозяевам. Офицеры, находившиеся вне зоны советского контроля, могли примкнуть к своим коллегам-офицерам в белом движении, эмигрировать за границу или попытаться переждать Гражданскую войну где-нибудь в безвестности. Офицеры, находившиеся в центральной или западной частях России, были вынуждены служить в Красной армии. Численность той и другой групп остаётся неизвестной, хотя обычно признают, что по крайней мере двадцать пять процентов офицеров, оставшихся в живых после Первой мировой войны, в конечном итоге оказались на службе в Красной армии.

2

Для англичан и французов весть о чехословацком восстании тоже явилась неожиданным шоком. С расширением германского весеннего наступления на западном фронте в 1918 году Великобритания и Франция начали серьёзно обсуждать вопрос о том, как им лучше использовать Чехословацкий легион для укрепления своих войск на фронте. События на Волге резко изменили их первоначальное решение. Совершенно неожиданно им пришлось пересмотреть свои варианты и выработать новый совместный военный план действий с чехословаками. Выработка такого плана привела обе державы к излишним задержкам действий и напряжённому соревнованию по поводу их политических отношений с Россией.

С самого начала обсуждений вопроса о будущем Чехословацкого легиона французы отдавали предпочтение его переброске на западный фронт через Владивосток. Их отношения с чехословацким руководством были намного теснее, чем у англичан. В 1917 и начале 1918 годов они открыто поддерживали легион, помогая ему в подготовке и деньгами. Французские офицеры, прикомандированные к чешским дивизионным и полковым штабам, отправляли благоприятные сообщения о готовности чехов воевать с немцами, причём не было никаких видимых серьёзных проблем с интеграцией чешских частей во французские армейские формирования на Западном фронте, поскольку легион был создан по образцу французской армии. Однако в более широком стратегическом смысле истинная позиция Франции насчёт того, как им поступить с легионом, была сложней, чем сами французы готовы были признать. В период между 31-м марта, когда немецкий генерал Людендорф начал весеннее наступление, и 26-28 мая, когда чехи захватили Челябинск и Пензу, французы, несомненно, могли бы использовать Чехословацкий легион для укрепления своих позиций на Марне и Сомме, но это не являлось их единственной заботой. Важным вопросом для французов была конкуренция с Англией за влияние в России. Для французов легион являлся их приёмным ребёнком, и они опасались, что его переброска на западный фронт приведёт к потере их превосходства в России и уменьшению их международного престижа в соревновании с Великобританией. В силу этого они не возражали против того, чтобы оставить часть легиона в России для создания восточного фронта против немцев (19). Такая двойственность мышления осложняла англо-французские отношения, но выполняла важную цель, позволяя французам идти на компромисс.

Британская позиция была более твёрдой. Военное министерство страны не считало, что участие двух или трёх чешских дивизий на стороне союзников может изменить положение на Западном фронте, в особенности после прибытия свежих американских войск. Оно, кроме того, сомневалось в моральном духе и боеспособности Чехословацкого легиона. Англичане не могли забыть то тяжёлое положение на винницко-могилёвском участке Восточного фронта, в которое попала румынская армия в январе 1918 года, когда чехословаки отказали румынам в поддержке. Кроме того, у них не было достаточного количества транспортных средств на Дальнем Востоке и в Индийском океане для перевозки пятидесяти тысяч чехословацких солдат из Владивостока во Францию. Британцы планировали высадить войска в Архангельске для защиты своих жизненно важных морских путей и северных железнодорожных узлов, соединяющих Архангельск с центральной Россией. Для этого им нужна была поддержка чехословаков против германских и финских национально-освободительных сил, угрожавших северной части России с позиций в северной Финляндии. Жизненные интересы Британской империи, вероятно, тоже играли определённую роль. Опасаясь германского проникновения на восток в сторону Индии, англичане, несомненно, предпочитали усилить союзные войска на Восточном фронте, особенно на Украине и на Кавказе, чем вводить в бой дополнительные войска на Западном фронте. Лорд Керзон, председатель Восточного комитета британского Кабинета министров в особенности поддерживал политику укрепления Кавказа для защиты британских имперских интересов в Индии и Малой Азии. Учитывая все факторы, британцы, безусловно, предпочитали оставить, по крайней мере, часть Чехословацкого легиона в России (20).

Противоречивые сообщения из России и рекомендации французских и британских специалистов по русским вопросам осложняли переговоры. Особый вред приносило соперничество между Брюсом Локкартом, специальным британским представителем, командированным в Москву английским министром иностранных дел Артуром Бальфуром для ведения дел с большевиками, и генерал-майором Ноксом, бывшим старшим британским представителем при Ставке до Октябрьского переворота. Несколько наивный и импульсивно настроенный в пользу большевиков, Локкарт был убеждён, что Ленин со временем порвёт отношения с немцами и поручит Красной армии восстановить Восточный фронт. Придерживаясь этого мнения, он засыпал британское Министерство иностранных дел телеграммами, в которых он настойчиво убеждал Великобританию не выносить быстрого решения, которое могло бы быть отменено позже. Нокс более реалистично и дальновидно оценивал события в России. Видевший собственными глазами развал русской императорской армии в качестве британского представителя при Ставке, он настаивал на ускоренной интервенции союзников с помощью Чехословацкого легиона, даже если бы это означало переброску союзных войск в центральную часть России без согласия Москвы. Несоответствие их рекомендаций достигло полного абсурда, когда Нокс в своём широковещательном меморандуме, названном «Задержкой на Востоке», резко осудил Локкарта за его пристрастное отношение к большевикам и за нежелание поверить в боеспособность Чехословацкого легиона (21). Французские оценки также мало помогали. В своих докладах в Париж, генерал Лавернь, находившийся в Москве, и французские представители в русских городах, расположенных вдоль Транссибирской магистрали, беспрестанно говорили о желании чехословаков помочь своим французским братьям одержать победу над презираемыми «бошами», неизменно советуя Парижу перебросить весь легион как можно скорей на Западный фронт через Владивосток (22).

В этой атмосфере противоречивых докладов, задержек и взаимных обвинений французы и англичане, наконец, выработали компромиссное решение. 2-го мая на совещании в Аббвилле (Франция), на котором присутствовали как политические, так и военные представители Высшего Совета союзников, французы и англичане согласились разделить Чехословацкий легион на две части, с тем, чтобы перебросить одну половину во Францию через Владивосток, а вторую половину через Архангельск. По неясным причинам, им понадобилось ещё две недели для того, чтобы опубликовать своё решение. Англичане видимо тайно рассчитывали на выбор Архангельска как способ сохранить часть легиона в центральной России в поддержку союзным высадкам на севере.

В Вашингтоне и в Токио, весть о восстании чехословаков также была неожиданностью, но вероятно не такой шокирующей, как для французов и англичан, т. к. США и Япония были менее заинтересованы в восстановлении Восточного фронта против Германии. Тем не менее, они тоже признавали, что чешское и антибольшевистское восстания теперь заставят их изменить свою политику в отношении России, вовлекая их глубже в её внутренние дела.

До восстания чехословаков политика США в отношении России и произошедшей в ней революции оставалась относительно постоянной. Президент Вильсон был противником идеи интервенции союзных войск в Сибири. Он явно находился под влиянием полковника Робинса, представителя Американского Красного Креста в Москве и близкого друга Троцкого, который подобно Локкарту также недооценивал степень большевистской двуличности в отношении союзников. Вильсон был убеждён, что любая форма интервенции с американским участием рассматривалась бы американской общественностью как контрреволюционная и «могла бы играть на руку врагам России, в особенности врагам русской революции, к которой правительство Соединённых Штатов питает величайшую симпатию, несмотря на все несчастья и беды, которые она пока с собой принесла» (23). Японская позиция была двойственной и служила лишь собственным интересам Японии. Японцы тоже подчёркивали, что они не имеют намерений высаживать войска на Дальнем Востоке России, если такая операция не будет предпринята с полного согласия их союзников, но оставляли за собой право предпринять односторонние действия при возникновении необходимости защитить собственные интересы.

Случай для односторонней японской акции представился в первую неделю апреля 1918 года, когда группа буйных красногвардейцев ворвалась в контору японской судоходной компании во Владивостоке и открыла огонь после того, как кассир отказался выдать требуемые ими деньги. Три японских гражданина были ранены, причём один из них смертельно. Когда этот инцидент произошёл, четыре военных корабля союзников находились в российских водах у Владивостока: два японских крейсера, американский крейсер «Бруклин» и британский крейсер «Суффолк». Отношения между командирами союзных кораблей и Владивостокским Советом были напряжёнными и с каждым днём ухудшались. Это было вызвано общей обстановкой в городе, влиявшей на связи с внешним миром, и тем, что исполком Владивостокского Совета не мог обеспечить достаточную безопасность для союзных военных запасов, находящихся на складах городских причалов. С расстрелом японских граждан напряжение достигло наивысшей точки. На следующий день адмирал Като, командующий японскими ВМС в российских водах, приказал высадить 500 японских морских пехотинцев для «защиты жизни и имущества японских граждан» (24). Англичане последовали за японцами, высадив пятьдесят морских пехотинцев для охраны британского консульства (25). Союзники долго не задержались во Владивостоке. Встретив сильные возражения американцев и протесты из Москвы, они убрали свои военные силы из Владивостока в течение трёх недель. Троцкий использовал инцидент в качестве предлога для замедления переговоров с французами и англичанами по восстановлению Восточного фронта, но других последствий не было. Вскоре инцидент был забыт, хотя советские историки, следуя линии советской пропаганды, неверно назвали его началом активной интервенции союзников на русском Дальнем Востоке.

Между тем, французы продолжали настаивать на эвакуации легиона и с немалым высокомерием проталкивали идею совместной франко-японской операции в восточной Сибири в качестве отвлекающего маневра. Англичане решительно возражали против такой стратегии, настоятельно убеждая своих союзников, что японское военное наступление на запад через тысячи километров сибирского пространства было совершенно нереалистично. Они настаивали на том, что единственно разумная операция могла быть осуществлена через северные порты Мурманска и Архангельска. Находясь под влиянием невинного либерализма президента Вильсона и его веры в русскую революцию, а, также опасаясь японской экспансии на Дальнем Востоке, американцы продолжали противиться интервенции в любой форме. Японцы подтверждали политику односторонних действий для защиты своих интересов в Сибири и продолжали усиливать военную готовность своего экспедиционного корпуса вопреки значительной оппозиции со стороны более консервативных фракций своего правительства в Токио. Совещание в Аббвилле уладило вопрос о переброске всего Чехословацкого корпуса из России во Францию; тем не менее, ничего положительного из этого не получилось. С практической точки зрения политика союзников в отношении России продолжала оставаться в тупике.

Чехословацкое восстание полностью изменило положение дел в России. Внезапно центр возможной интервенции союзников сместился с периферии России на Волгу и в центральные губернии России. Неожиданно вспыхнувшее восстание было на самом деле объявлением войны большевикам. Ввиду этого, союзникам теперь надо было выработать единый план, совместимый с военными действиями легиона вдоль железнодорожной линии от Пензы до Владивостока. Но опять таки им было трудно принять быстрое решение. Глубокие различия в их национальных интересах, усугублённые озабоченностью по поводу общественного мнения в собственных странах, не способствовали объединению союзников особенно потому, что им стало ясно, что поддержка Чехословацкого легиона на российской территории привела бы их к прямому участию в гражданской войне в России.

Англичане и французы начали обсуждать вопрос о повторном открытии Восточного фронта только с середины мая. Проведение крупной военной операции независимо от русских сил стало возможным только после того, как они пришли к окончательному выводу, что Советская Россия не будет вновь вступать в войну с Германией и восстанавливать Восточный фронт. С целью начать широкомасштабную интервенцию они неохотно составили план, предусматривавший высадку союзного экспедиционного корпуса в Мурманске и Архангельске для удара по северной России против немцев и большевиков с помощью чехословацких формирований, подлежавших переброске в Архангельск для отправки на Западный фронт. Высадка планировалась на середину августа, но чехословацкое восстание сорвало график. К середине июня союзному командованию стало ясно, что требовалось более массивное и глубокое проникновение в Россию для воссоединения с Чехословацким легионом и недавно сформированными отрядами Народной армии через Котлас и северные волжские города. Стало ясно, что для того, чтобы интервенция была успешной, требовалась более тесная координация с Америкой и Японией.

К этому времени положение союзников на Западном фронте становилось критическим. 9-го июня немцы начали крупное наступление на Париж и их передовые части достигли точки, находящейся менее чем в шестидесяти километрах от французской столицы. Сделать что-нибудь более осязаемое для поддержки французов теперь стало еще более важным. Пытаясь изменить американскую позицию насчёт повторного открытия Восточного фронта и используя всевозможные аргументы по этому поводу, французы и англичане обратились лично к президенту Вильсону за помощью. Отвечая на их давление и на более сдержанные уговоры доктора Томаша Масарика, с которым у президента Вильсона были сердечные отношения, США постепенно смягчили свою позицию насчёт интервенции и согласились обеспечить ограниченную поддержку союзным высадкам на севере России. Америка также выразила согласие на совместную с Японией интервенцию в Восточной Сибири. Хотя памятная записка Вильсона об интервенции в Сибири была официально передана представителям союзников только 17-го июля, Япония была официально информирована об американском предложении 8-го июля (26).

Нет чёткого объяснения тому, как и почему президент Вильсон изменил своё мнение. В своей памятной записке он оправдывался тем, что хотел спасти легион от того, что он называл «ужасным вовлечением в злосчастную гражданскую войну» (27). Если это действительно было так, то призыв основывался на ложной информации, поскольку в июле 1918 года легион одерживал одну победу за другой. Госсекретарь США Лэнсинг, понимавший опасности большевизма лучше, чем Вильсон, называл американскую интервенцию «вопросом нашего долга» (28). Наиболее вероятной причиной американской интервенции было то, что Вильсон просто находил более приемлемым для себя лично дать ей моральное оправдание, всегда являвшееся для него самым важным условием нормального существования на международной арене. Американское общественное мнение и несколько наивный взгляд самого президента, что переворот в России является внутренним делом русских, сводило на нет необходимость более крупной помощи. Будучи озабочен тем, что японцы смогут использовать интервенцию для расширения их и так уже обширного влияния на Дальнем Востоке, Вильсон неохотно согласился на помощь, но решил ограничить её масштаб (29). Американская памятная записка отражала эту точку зрения, подчёркивая, что интервенция должна быть ограничена Восточной Сибирью и участием в ней не более 12.000 бойцов с каждой (американской и японской) стороны (30).

Памятная записка была послана с добрыми намерениями, но оказалась безрезультатной. Почти в течение четырёх недель японцы хранили молчание, а затем в декларации от 2-го августа подтвердили, что они тоже ограничивают своё участие Восточной Сибирью, но не согласны с предложением Вильсона относительно будущей численности войск. На следующий день без какого-либо уведомле-ния союзников и правительства белых, которое к тому времени заменило большевиков во Владивостоке, они начали высадку сваоей 12-й пехотной дивизии. В конечном итоге, три японских дивизии общей численностью в 70.000 человек были высажены во Владивостоке, заняв позиции в северной Манчжурии и восточной Сибири между Владивостоком и Иркутском (31).

Японская высадка войск фактически состоялась в один день с английским десантом. В попытке склонить американцев к участию в интервенции английское правительство объявило, что оно перебросит войска из Гонконга во Владивосток в начале июня. 25-й батальон Миддлсекского полка прибыл в бухту Золотой Рог 2-го августа и на следующий день высадился во Владивостоке под громкие приветствия местных белых русских войск и чешских частей (32). Через два дня прибыл батальон французской колониальной пехоты из Индокитая, а 16-го августа 27-й пехотный полк США в составе 53-х офицеров и 1.537 сержантов и рядовых. Через несколько дней высадился 31-й пехотный полк США в составе 46-ти офицеров и 1.375 сержантов и рядовых (33).

В девяти тысячах километров на запад в северной части России выдающийся британский военный генерал Фредерик С. Пул выcaдился в Архангельске второго августа с 870 солдатами французской колониальной пехоты. Он возглавлял экспедиционный корпус, который к концу года должен был объединить войска из США, Франции, Италии и Сербии общей численностью приблизительно в 14000 человек. Переворот, организованный коалицией эсеров, кадетов и русских офицеров 31 июля, изгнал большевиков из Архангельска и подготовил город для высадки союзных войск (34).

Известия о высадке быстро распространились, создавая впечатление, что интервенция началась всерьёз. Большевики, не теряя времени на то, чтобы обсудить высадку союзников, назвали интервенцию «заговором Антанты против свободолюбивого народа советской республики». Чехословацкий легион и антибольшевистские русские формирования, воевавшие в восточной части европейской России и в Сибири, преувеличивая важность этих высадок, рассчитывали на немедленную военную поддержку на фронте. Питаясь слухами и надеждами о крупномасштабной военной и политической помощи, гражданское население ожидало неминуемого падения большевистского режима. Однако, как будет видно из последующих глав, реальность была совершенно иной (35). Из интервенции ничего существенного не получилось. Она была плохо скоординирована и в конечном итоге не смогла достичь ни одной из своих целей. Она началась слишком поздно для того, чтобы восстановить Восточный фронт, и, будучи раздробленной, принесла больше вреда, чем пользы белому сопротивлению на Волге и в Сибири.

3

Описывая начальный период Гражданской войны в России, советские историки создают впечатление, что восстание чехословаков, приход к власти КОМУЧ'а в Самаре и Сибирского Временного правительства в Омске, а также интервенция союзников, являлись составными частями тщательно организованного заговора, включавшего союзников, чехословацкое командование и различные контрреволюционные группировки России, которые ещё с мая 1918 года старались задушить молодую советскую республику (36). Ленин первым обнародовал эту точку зрения, заявив, что «мы втянуты в систематическую, методическую и явно давно запланированную военную и финансовую контрреволюционную кампанию против Советской республики, которую все представители англо-французского империализма готовили месяцами» (37). Эта точка зрения, одобренная официальной доктриной Коммунистической партии, господствововала в течение почти семидесяти пяти лет существования Советской власти. Запёчатлённая в умах советских граждан годами пропаганды и принятая официальной советской историографией, она в значительной мере продолжает быть господствующей верой многих современных русских.

Для обоснования этой точки зрения советские историки приводят широкий спектр разрозненных и часто сомнительных данных (выдержки из решений союзных переговоров, перехваченные телеграммы, сведения о союзных кредитах, предоставленных Чехословацкому Национальному Совету на содержание легиона, информацию о тайной деятельности русских контрреволюционных группировок, информацию, приписывающую подстрекательство к бунту чехословацких войск их русскими офицерами и сведения о политических и военных контактах между антибольшевистскими оппозиционными группировками и союзными и чехословацкими представителями). Указывая на эти данные с максимальной убеждённостью в правоте коммунистической идеологии и с благословения Ленина, советские историки создали легенду о том, как злобные силы западного империализма старались задушить героическую и добродетельную республику во время первых лет её существования. Однако эта легенда никогда не была достаточно убедительной, и западные историки отмели её вообще, подчёркивая, что она настолько нелепа, что даже не требует подробного разбора.

Советская версия действительно абсурдна, но было бы ошибкой отвергать её свысока, не ответив по крайней мере на наиболее часто представляемые аргументы советской историографии. Отказ отвечать на необоснованные советские утверждения не помогает огромному большинству сегодняшних россиян, которым ещё предстоит полностью очиститься от обобщений, намеренно насаждённых пропагандой в историю Гражданской войны в России. Эти обобщения почти неизменно основаны на косвенных обстоятельствах. Они часто разнятся в деталях, но общая их канва в пользу «международного заговора» против Советской республики остаётся поразительно однообразной.

Во-первых, большинство советских историков настаивает, что деятельность Чехословацкого легиона в России оплачивалась французами частично в счёт того, что советские историки назвали «покупкой легиона». Это утверждение явно фальшиво. Финансирование легиона союзниками происходило почти исключительно во время пребывания легиона на Украине в 1917 году (38). Единственным свидетельством французской поддержки в мае 1918 года является телеграмма французского военного министра Жоржа Клемансо генералу Лаверню в Москве, отправленная 22-го мая за несколько дней до чехословацкого восстания, уполномочивая его предоставить кредиты чехословацким подразделениям, всё ещё находящимся в европейской части России. Эта нота не была приказом; она предписывала генералу Лаверню предоставить кредиты, «только если станет необходимым, поскольку части во Владивостоке существуют без дополнительной финансовой поддержки» (39). Ни эта телеграмма, ни другие французские и английские депеши за период с марта по май 1918 года не свидетельствуют о регулярном финансировании Чехословацкого легиона.

Более глубокий анализ показывает, что согласно договору между Лениным и Чехословацким Национальным Советом большевики оплачивали все расходы легиона во время его продвижения в направлении Владивостока. Однако советские историки находят удобным игнорировать это.

К этой же категории косвенных обстоятельств относится голословное утверждение, что легионеры были побуждены к восстанию своими русскими офицерами. Для обоснования этого обвинения, советские историки часто упоминают случай с Рудольфом Гайдой, одним из чешских командиров в составе Чехословацкого легиона в центральной Сибири. Как будет видно дальше, это утверждение также является ложным. Оно создает впечатление, что русские офицеры систематически подстрекали легион к восстанию, несмотря на тот факт, что старшие русские офицеры не имели ничего общего с чехословацким съездом в Челябинске и находились за много километров от основных центров восстания, когда легион поднял оружие против большевистского режима. Даже если предположить, что подстрекательство со стороны русских действительно имело место, большевистская пропаганда всё же была более активной в оказании влияния на моральное состояние легионеров. Коммунистические агитаторы в Пензе, а также чешские коммунистические газеты «Ршkopnik svobody» и «Ceskoslovenska Ruda armada» постоянно уговаривали чешских солдат покинуть легион и вступать в Красную армию (40).

Для усиления аргумента в пользу заговора и подкрепления идеи о причастности союзников к процессу планирования контрреволюции советские историки постоянно возвращаются к двум отдельным эпизодам раннего периода Гражданской войны в России, говорящих о сотрудничестве старших чехословацких офицеров и русских руководителей антибольшевистской оппозиции. Упоминаемые эпизоды относятся к посещению И.М. Брушвитом штаб-квартиры Чехословацкого легиона в Пензе для получения заверения от полковника Чечека о помощи местным подпольным организациям в Самаре и к сотрудничеству капитана Рудольфа Гайды с полковником Гриши-ным-Алмазовым и Западносибирским комиссариатом.

Никто на Западе не отрицает посещение Брушвитом штаба Чечека в Пензе. Оно засвидетельствовано в мемуарах нескольких ответственных эмигрантских очевидцев, в том числе самим Брушвитом (41). Как было уже указано в предыдущей главе, Брушвит приехал в Пензу для того, чтобы получить от командира чехословацкого арьергарда полковника Чечека заверение о помощи офицерской подпольной организации в Самаре. Встреча Чечека с Брушвитом была проведена на местном уровне вне всякой связи с решениями союзных держав, притом Чечек отказался от всякого обязательства остановиться в Самаре для оказания помощи вновь сформированному правительству после изгнания большевиков. Отмечая встречу с Брушвитом в своих воспоминаниях о захвате Самары, Чечек решительно утверждает, что никаких гарантий Брушвиту он не давал. «Пока нет других инструкций от нашего центрального руководства, мы не будем нигде останавливаться», — так он сказал Брушвиту (42).

Чечек двигался на восток от Пензы, чтобы догнать основные части легиона, пересекшие Волгу и Урал. Чтоб гарантировать переход через Волгу, он должен был захватить Самару. При поддержке местного подполья, он действительно её захватил, но в тот же день покинул город, двигаясь в направлении Уфы, оставив за собой в качестве арьергарда один батальон чешских войск. Если действительно существовал организованный «заговор союзников», как утверждают советские историки, Пенза никогда бы не была оставлена Чехословацким легионом. Было бы непростительной стратегической ошибкой позволить этому случиться в первую неделю июня, когда французы и англичане уже изучали возможность проведения широкомасштабной интервенции для создания Восточного фронта. Пенза, находящаяся на триста пятьдесят километров ближе к Москве, чем Самара, была бы намного более удобным трамплином для прямого штурма Москвы.

Сотрудничество сибирских военных с Гайдой также является показательным примером «ассоциативной виновности». Рудольф Гайда, о котором подробнее будет рассказано в последующих главах, командовал частями 1-й чехословацкой дивизии, пересекавшей центральную Сибирь и имевшей свой штаб в Новониколаевске (Новосибирске). Харизматический и честолюбивый командир с политическими амбициями, Гайда обхаживал сибирских антибольшевистских вождей, предлагая им военную поддержку чехословаков за несколько месяцев до восстания 26-го мая. Его связь с полковником Гриши-ным-Алмазовым, главой сибирской подпольной армии, полностью оправдала себя молниеносными военными успехами в центральной Сибири и дала ему возможность сделать блестящую военную карьеру. В ноябре 1918 года он оставил чехословацкую военную службу и принял командование Северной Белой армией, расквартированной месяцем позже правительством адмирала Колчака на Северном Урале. Налаживая связи с белой оппозицией, Гайда действовал независимо от центрального руководства Чехословацкого легиона. Он сотрудничал с белыми в Сибири для удовлетворения собственного ненасытного честолюбия с тем, чтобы играть более заметную роль в Гражданской войне в России. Ни чешские, ни эмигрантские данные не дают подтверждение тому, что он действовал по чьему-либо указанию. Он действовал самостоятельно на местном уровне без ведома Чехословацкого Национального Совета или Союзного Верховного командования в Париже.

Для усиления доводов в пользу заговора союзников против Советской республики, советские историки обычно ссылаются на незашифрованную телеграмму, отправленную английским Министерством иностранных дел британскому консулу во Владивостоке, в которой говорилось, что легион «может быть использован в Сибири в связи с интервенцией союзников» (43). Заключение советских историков, что эта телеграмма подтверждает решение союзников использовать чехословацкие войска в качестве составной части интервенции союзников в России, является грубым злоупотреблением косвенными сведениями. Англо-французские обсуждения относительно восстановления Восточного фронта на территории России без поддержки Красной армии начались примерно 10-го мая. До этой даты европейские союзники всё ещё надеялись на сомнительные заверения Ленина и Троцкого о том, что Россия, возможно, будет готова вновь начать войну с Германией для защиты своих сузившихся границ. В ноте президенту Вильсону от 25-го апреля, британский министр иностранных дел Артур Бальфур предложил отправить совместный союзный экспедиционный корпус в Россию для ведения боевых действий против Германии на Восточном фронте бок о бок с Красной армией. Это предложение соответствовало рекомендациям Брюса Локкарта, британского политического представителя в Москве, который уговаривал английское Министерство иностранных дел оказать британскую помощь для реорганизации Красной армии (44). После того, как германский посол Мирбах убедил Ленина, что у немцев нет намерений уничтожить большевистский режим, союзники пришли к болезненному выводу, что большевики не станут рисковать ухудшением своих отношений с Германией. Лишь после этого они прекратили переговоры с Советским правительством о восстановлении Восточного фронта (45). Неясно, что именно привело союзные державы к решению полностью порвать отношения с Лениным. Вероятно, они поняли, что к 10-му мая Ленин и Троцкий определённо сделали ставку на более тесное сотрудничество с Германией.

Стремившиеся к восстановлению Восточного фронта, французы и англичане теперь серьёзно начали рассматривать чехословацкий вариант. 14-го мая доктор Эдуард Бенеш, действуя от имени Чехословацкого Национального Совета, согласился на использование чехословацких подразделений в западной России для восстановления Восточного фронта против Германии. Однако одобрение Бенеша не было лишено условий. Подтверждая своё соглашение, он определённо заявил, что это может состояться только на условиях невмешательства во внутренние дела России и при том, что по крайней мере половина чехословацких войск будет передислоцирована во Францию (46). Условия, выдвинутые Бенешом, свели на нет возможность осуществления чешского варианта. Следовательно, англичане и французы были вынуждены строить свои текущие планы интервенции в России на основе компромисса, достигнутого в Аббевилле, без учёта чехословацкой помощи в России. Восстание легиона 26-го мая всё изменило. После 26-го мая чехословаки были в состоянии войны с Советской республикой, и условия, выдвинутые Бенешом, более не являлись препятствием. Англия и Франция могли теперь действовать с полной уверенностью в поддержке легиона. Однако они всё ещё колебались по поводу проведения крупномасштабной интервенции без поддержки со стороны Японии и США. Япония не желала выдвигать свои войска дальше Байкала, тогда как Америка вовсе не хотела принимать участие в интервенции и неохотно дала согласие только после значительного давления со стороны её европейских союзников. Только 20-го июня военный министр Франции Жорж Клемансо в рабочем порядке приказал генералу Лаверню в Москве предупредить командиров легиона о возможности интервенции и попросить их удерживать позиции вдоль Транссибирской железнодорожной магистрали, «сделав таким образом интервенцию возможной, если об этом будет принято решение» (47). 22-го июня майор Гинэ, французский офицер связи при Чехословацком легионе, передал благодарность французского посла в Москве Нуланса легионерам за участие в восстании, а 29-го июня уведомил чехословацких командиров, что легион должен будет служить авангардом интервенции в России (48). Действительное решение о начале интервенции было принято лишь 2-го июля, когда Верховный Союзный Военный Совет собрался в Версале и одобрил длинный меморандум, указывающий причину необходимости интервенции (49).

Чехословацкое восстание изменило также и планы партии эсеров. Её руководители не были готовы воспользоваться им. Имелась лишь небольшая группа эсеров в районе средней Волги, когда чехи захватили Челябинск. ЦК партии эсеров всё ещё обсуждал, где им следует сосредоточить борьбу против большевиков, — в Саратове или в Самаре. Оставление Пензы Чечеком и передвижение чехословацкого арьергарда в направлении Сызрани решили спор в пользу Самары, вынуждая тех немногих эсеров, которые находились там, организовать КОМУЧ. Большинство членов партии эсеров прибыли в Самару только в конце июня и начале июля. Положение было весьма нестабильным в первой половине июня. Никто ещё не знал, как долго чехи останутся на Волге. Вопрос был решён позднее, когда союзники наконец решили осуществить интервенцию и приказали чехословакам удерживать свои позиции вдоль железной дороги от Самары до Владивостока.

Никакого заговора не было. Было лишь совпадение политических и военных целей. Все основные участники тех событий (чехослова-ки, союзники и русская антибольшевистская оппозиция) действовали в мае-июне 1918 года независимо друг от друга по собственным причинам. Чехи надеялись возвратиться на родину, но были согласны присоединиться к Франции и Англии для восстановления Восточного фронта в борьбе с немцами и большевиками, поскольку видели в немцах препятствие к своей независимости, а в большевиках немецких сатрапов. Под угрозой немецкого весеннего наступления во Франции европейские союзники стремились вновь открыть Восточный фронт для снятия давления с попавших в трудное положение англичан, французов и недавно прибывших на фронт американских войск. Они предпочли бы сделать это с помощью вновь формируемой Красной армии, но Ленин не согласился на продолжение войны против Германии. Большинство русских антибольшевистских политических группировок и военных формирований хотело лишь одного — изгнания большевиков и либо повторного созыва Учредительного Собрания, либо назначения новых выборов в новое Учредительное Собрание, которое могло бы принять решение о форме и сущности будущего российского правительства. После 25-го июля даже самые крайние правые группировки из антибольшевистской оппозиции смирились с идеей новых выборов и созыва Учредительного Собрания в конце Гражданской войны.

Решение союзников об интервенции в России усилило надежды всех антибольшевистских участников Гражданской войны. Союзники видели в нём повторное открытие Восточного фронта. Чехословацкие подразделения и отряды Народной армии, воевавшие на Волге и на Урале, надеялись на скорые подкрепления из Мурманска и Архангельска. Сибиряки ожидали немедленных высадок во Владивостоке и изгнания большевиков из всех городских центров вдоль Транссибирской магистрали. Однако за исключением очистки Транссибирской магистрали в Восточной Сибири интервенция оказалась жалкой неудачей. Союзные силы, высадившиеся в северной России, не смогли прорваться через архангельские болота и леса, и так и не достигли фронта на Волге. После мелких стычек на участке Хабаровск-Владивосток, 25-й батальон британского миддлсекского полка достиг Западной Сибири, но никогда не участвовал в боевых действиях на западносибирском фронте, выполняя исключительно охранные и церемониальные обязанности в Омске. Это же относится и к 26-му батальону, прибывшему в Омск немного позднее. Французская колониальная пехота, высадившаяся во Владивостоке, также достигла Омска, но была немедленно снята с фронта, т. к. не смогла эффективно действовать в суровых условиях сибирской зимы. Согласно условиям договора между Японией и США, ни японцы, ни американцы не рискнули двинуться дальше Иркутска. За исключением различных союзных представителей, прикомандированных к антибольшевистским правительственным органам и армейским штабам, летом 1918 года интервенция почти ничего не дала уставшим русским и чехословацким войскам, воевавшим на Волге, на Урале и в западной Сибири. После перемирия на Западном фронте интервенция в действительности принесла больше вреда, чем пользы, несмотря на поставки продовольствия и вооружения. Она увеличила надежды белых на фронте и сыграла на руку большевистской пропаганде. Подобно угрозе австрийской и испанской интервенции во время революционного кризиса во Франции в 1791 и 1792 годах, она породила мощную большевистскую кампанию патриотических призывов против «белых лакеев» и их «иностранных хозяев», которые, по утверждению Ленина, угрожали священным рубежам России.

ПРИМЕЧАНИЯ К ГЛАВЕ ВТОРОЙ

1. Bunyan. Р. 190.

2. Emmons. Р. 152.

3. Ibid. Р.158.

4. Военные историки на Западе часто используют старое название — «Академия Императорского Генерального штаба». На самом деле старое название было упразднено в 1910 году и заменено на Николаевскую Императорскую Военную Академию. Новое название используется во всей данной работе, исключая случаи, когда те или иные офицеры заканчивали её до 1910 года.

5. Кавтарадзе. С. 166-170.

6. Bunyan . Р.274.

7. Троцкий. Сочинения. Т. 17. С.267-268.

8. Petroff. The Red Eminence. P. 105-107; Timothy J. Colton. The Zhukov Affair Reconsidered, Soviet Studies. Vol. XXXIX: 2. P.185-213.

9. Кавтарадзе. С. 166.

10. Недавнее исследование установило, что московское восстание 6-го июля 1918 года не было запланированной акцией, организованной левыми эсерами, как изображал его Ленин, а скорее серией спонтанных бунтов, последовавших за убийством Мирбаха. Подробности читайте: Фельштинский. С.218-257.

11. Pipes. Р.646-653; Випуап. Р.193-196.

12. Троцкий. Как вооружалась революция. С.262.

13. В течение короткого периода, с января по июнь 1919 года, большевистское руководство сняло запрет на деятельность меньшевиков, социалистов-революционеров и левых эсеров в попытке заручиться поддержкой всех социалистических партий. Такое изменение в политике длилось недолго. С поражением армий Колчака и Деникина осенью 1919 года, ЦК РКП (б) опять запретил все конкурирующие социалистические партии, введя однопартийную монополию, продолжавшуюся 75 лет.

14. ПСС. T.XXI. С.380.

15. Bunyan . Р.227.

16. Там же.

17. Lyandres Semion. Р.432^148.

18. Мельгунов. Красный Террор в России. С.22-38.

19. Bradley. Allied Intervention in Russia. P.69-70.

20. Для общего обзора смотрите: Somin. Р.27-78.

21. Bradley. Op. cit. P.72-74.

22. Jabara-Carley. P.33-35.

23. Kennan. Soviet-American Relations, 1917-1920. Vol.11.

24. Kennan. Vol.11. P.95-101.

25. Ibid.

26. Ibid. Р.381-406.

27. Kennan . Vol. И. Р.395.

28. Ibid.

29. Для понимания политики США во время интервенции см.: Somin Р.79-133.

30. Для дополнительной информации см.: Кеппап. Vol. И. Р.381^07.

31. Ullman. Vol.1. P.26I.

32. Ward. P. 19-20.

33. Graves. P.55.

34. Для дополнительной информации см.: Richard Goldhurst, R. Ernest Di-puy, Footman. Civil War in Russia. P. 167-210.

35. См. главу 6 данной книги.

36. См. Парфёнов П.С. Гражданская война в Сибири; Г.В.Кузьмин, Г. 3. Иоффе, И. М. Минц и др. Е. Ротштейн.

37. ПСС. Т.37. С.З.

38. Bradley. Р.66-67.

39. Ibid. 68.

40. Ibid. 86.

41. См.: Климушкин П. Перед волжским восстанием; Брушвит И. Как подготавливалось волжское восстание; Петров П. Роковые годы. С.95.

42. Чечек. С.258.

43. Ротштейн. С.77; Иоффе. С.58-59.

44. Lockhart to Balfour. 31 March, 1918. Цитировано в: Bradley. Р.72.

45. Baumgart. P.56-57.

46. Avery N.S. Note on a Conversation with Dr. Benes, 14 May. 1918. Цитировано в: Bradley. P.81.

47. Bunyan , p. 104-105.

48. Bradley. P.98.

49. Bunyan . P. 105.



 

Глава третья. РАННИЕ НАДЕЖДЫ

1

К концу июля 1918 года антибольшевистское восстание в бассейне средней Волги разрасталось. Полковник Каппель нанёс серию смелых ударов против стратегических объектов большевиков на Волге, обеспечивая мощный щит для Самары против отрядов Красной армии. В течение первой недели июля после почти четырёх недель борьбы с переменным успехом за контроль над Сызранью между чешским арьергардом, всё ещё застрявшим западнее Волги, и Красной армией Каппель наконец захватил город, обеспечив надёжную защиту Самары против прямого нападения с запада. На левом берегу Волги старинный город Ставрополь (Тольятти) с его портовыми сооружениями был очищен от частей Красной армии двумя неделями раньше, позволив Народной армии собрать из существовавших судов и барж вооружённую речную флотилию. К югу от Самары Хвалынск был занят сильным отрядом Народной армии под командованием полковника Махина, примкнувшего к восстанию эсеров на Волге против большевиков. Двигаясь на восток с первой чехословацкой дивизией, Чечек систематически освобождал все города между Самарой и Уфой, захватив саму Уфу в первую неделю июля и обеспечив тем самым оборону Самары со всех направлений. Описывая эффективность Народной армии в то время, отец автора заметил много лет спустя, что «несмотря на многие трудности и неудачи, ранние успехи на фронте превосходили все ожидания» (1). Гражданские члены правительства КОМУЧ'а вторили этому наблюдению с возрастающим оптимизмом (2).

К середине июля части Народной армии, Чехословацкого легиона и другие автономные антибольшевистские формирования оккупировали почти всю территорию средней Волги и среднего и южного Урала. В центре, против дезорганизованной и в основном некомпетентной Красной армии, которая тем не менее росла численно и качественно, стояли основные формирования Народной армии, растянутые вдоль фронта приблизительно на 300 километров от Сенгилея на севере до Хвалынска на юге. К востоку от Самары находилась 1-я чехословацкая дивизия под командованием полковника Чечека и свежие части Народной армии, формировавшиеся из добровольцев Уфы и других городских центров, расположенных между Уфой и Самарой. Далее на юг стоял атаман Дутов со своими оренбургскими казаками, вновь занявшими Оренбург и вытеснившими Уральскую Красную армию в российский Туркестан. На среднем Урале полковник Войцеховский, командовавший совместной русско-чехословацкой боевой частью, двигался в направлении Екатеринбурга, который он захватил 25-го июля. На севере около Елабуги в Вятской губернии действовал подполковник В. М. Молчанов, предприимчивый офицер инженерных войск, набравший свою собственную антибольшевистскую армию численностью 7.500 «штыков и сабель». Всё ещё в руках большевиков находились города Симбирск (Ульяновск) и Казань, а также оба берега Волги между ними. К востоку от Самары вдоль железнодорожной линии, ведущей к Уфе, оставались мелкие отряды Красной армии, ещё не полностью вытесненные чехословаками.

Таким образом, к середине июля краткосрочные военные перспективы для КОМУЧ'а и его военных формирований выглядели многообещающими. С объявлением интервенции союзниками второго июля Первая Чешская дивизия двинулась на запад для подкрепления своего арьергарда и частей Народной армии. Слухи об ожидаемых высадках союзников во Владивостоке и Архангельске подняли моральное состояние русских добровольцев, сражавшихся на средней Волге и среднем Урале. Вдохновлённые успехом, самарские газеты и гражданские лидеры КОМУЧ'а призывали к ещё более решительным военным действиям вдоль всего волжского фронта.

В действительности долгосрочные военные перспективы были менее радужными. При трезвой военной оценке они были явно угрожающими. Красная армия наращивала численное превосходство с каждым днём, в то время как Народная армия продолжала надеяться на ограниченное поступление добровольцев из числа офицеров и буржуазии. В отличие от почти неограниченных запасов оружия и боеприпасов, оставленных Красной армии в центральной России после подписания мирного договора с Германией, Народная армия имела лишь ничтожный запас оружия и боеприпасов и никаких перспектив на увеличение их производства в подконтрольных ей районах и поставок от союзников, т. к. Транссибирская железная дорога ещё не была полностью очищена от красноармейских формирований. Чтобы обеспечить запас достаточного количества оружия и боеприпасов, Народная армия должна была занять промышленные города на Волге, что являлось военным предприятием значительных масштабов. На поставку из Сибири живой силы и оружия также не приходилось рассчитывать, поскольку сибиряки были заняты ожесточённой политической борьбой, которая в конечном итоге окончилась сибирским бойкотом КОМУЧ'а и Народной армии. Наконец в то время, когда гражданское руководство КОМУЧ'а продолжало наслаждаться своими достижениями, его военное руководство ясно сознавало, что нельзя будет успешно вести войну без объединения различных антибольшевистских военных формирований, действовавших автономно под руководством различных военных командиров, более похожих на атаманов, чем на командиров частей в регулярной армии. Для исправления этих недостатков были проведены три жизненно важных мероприятия в начале июля с целью долгосрочного улучшения военного положения Народной армии.

Во-первых, все чешские и русские подразделения, действовавшие между Волгой и Уралом, были поставлены под объединённое командование так называемого Поволжского фронта. Произведённый позднее в чин генерал-майора, Чечек был назначен его командующим, полковник Щипихин — начальником штаба и полковник Петров — начальником оперативного отдела. Этот триумвират подчинялся непосредственно КОМУЧ'у через полковника Галкина (3) и В.И.Лебедева, занимавшего пост политического советника при армии (некоторые офицеры называли его комиссаром Народной армии). Выбор чешского офицера в качестве командующего был широко одобрен русскими офицерами, понимавшими, что Чечек вероятно мог бы поддерживать более крепкие отношения с чехословацкими частями в Сибири и с западными союзниками. С военной точки зрения объединение привело к быстрым результатам, которых полковник Галкин сам никогда не смог бы достичь. Почти немедленно улучшилось сотрудничество между отдельными подразделениями.

Военные поставки и трофеи делились равномерно, и передислокацией фронтовых частей теперь ведало главное командование. Атаман Дутов направил целый полк своих казаков в Самару для обеспечения дополнительной защиты городу и для несения гарнизонной службы в штаб-квартире Поволжского фронта. Однако политически объединение явилось заметной ошибкой. Большевистская пропаганда немедленно начала злобную кампанию против иностранной интервенции, хитро именуя всех своих противников на Поволжском фронте «бело-чехами», намекая, что Россия опустошается не гражданской войной, а иностранным мятежом, тайно руководимым англичанами и французами. Намеренно скрывая присутствие русских антибольшевистских формирований, сражавшихся на Волге и на Урале, эта умно задуманная фальсификация помогла Москве вербовать не только фронтовых солдат, но и офицеров, многие из которых раньше отказывались служить в красноармейских формированиях. Её результат в части дезинформации был настолько эффективен, что до сих пор западные историки, изучающие советские документы того периода находятся в заблуждении, приписывая заслугу ведения боевых действий в восточной части европейской России и в Западной Сибири Чехословацкому легиону в то время, как в действительности на Волге и на Урале численность чехословацких войск никогда не превышала 20.000 бойцов. Основная часть легиона находилась в центральной и восточной Сибири. Один выдающийся западный историк зашёл так далеко, что приписал чехам всю заслугу взятия Казани и её золотого запаса, заявляя, что захваченное золото «позволило [чехам] вести широкомасштабные военные кампании, не прибегая к налогообложению или принудительной конфискации продовольствия» (4). Это совершенно необоснованное утверждение игнорировало тот факт, что казанский золотой запас оставался в основном нетронутым в руках правительства КОМУЧ'а до тех пор, пока одна треть его была перевезена спустя девять месяцев правительством Колчака во Владивосток в счёт оплаты будущих поставок союзников (5).

Во-вторых, новое командование получило указание изучить военное положение на Волге и рекомендовать единый план действий. Некоторые специалисты отдавали предпочтение продвижению на север в направлении Симбирска, губернского центра на западном берегу Волги, давшего России двух её самых прославленных революционеров — Керенского и Ленина, — и далее за Симбирск на Казань, самого крупного города к востоку от Москвы. Рассуждая, что захват Симбирска и Казани завершит освобождение всего бассейна Средней Волги и откроет прямую дорогу на Москву, они подчёркивали необходимость быстрых и решительных действий до ожидаемого наращивания сил Красной армии. Другие специалисты были убеждены, что стратегически было бы более правильным двинуться на Саратов, а оттуда на воссоединение с Добровольческой армией генерала Деникина в южной России и с казаками, действовавшими под командованием атамана Дутова к западу от Оренбурга. Они указывали на более благоприятные условия Саратовской губернии — её более зажиточное крестьянство, историю антибольшевистских восстаний и возможности создать базу для нанесения удара с целью соединения с белыми армиями на юге. Саратовский вариант, концептуально требовавший более неторопливого и осторожного подхода, предполагал наступление на Москву с юга совместными силами всех трёх армий. В конечном итоге одобренный план представлял собой компромисс. КОМУЧ согласился на удар в северном направлении до Симбирска, чтобы укрепить северные рубежи Самары с видом на то, что последующая стратегия на Поволжском фронте будет определяться после захвата Симбирска. Решение нанести удар на север было принято под влиянием разведывательных докладов симбирского офицерского подполья о том, что город имел крупные склады оружия, нужный завод для производства боеприпасов и огромный источник набора новых добровольцев для Народной армии. Тщательно выработанный план нападения был окончательно составлен в последнюю неделю июля. Каппель должен был двинуться из Сызрани с отрядом из 2.000 человек и атаковать город с западного берега Волги в то время, как передовые части чехословацкой Первой дивизии должны были нанести удар через железнодорожный мост с востока.

И, в-третьих, к концу июня стало очевидно и гражданскому и военному руководству КОМУЧ'а, что войну против большевиков нельзя продолжать без объявления призыва на действительную военную службу. До сих пор Народная армия состояла исключительно из добровольческих военных объединений. К концу июня её численность увеличилась до 8.000 человек, включая офицеров, курсантов, молодых представителей буржуазии и крестьян, видевших большевистские репрессии и зверства в своих деревнях, а также татарских и башкирских горожан, принципиально настроенных против большевиков (6). В июне и июле рабочие всё ещё заметно отсутствовали в рядах Народной армии; не было и других категорий граждан, которые бы хотели добровольно вступать в ряды антибольшевистского движения. Офицерство тоже не спешило войти в состав Народной армии. Многие не верили в антибольшевистское движение, и не хотели быть замешанными в гражданскую войну, или были настолько отрицательно настроены против службы в армии, поддерживаемой КОМУЧ'ем, что предпочитали бежать в Сибирь, где чувствовали себя более спокойно на службе у правительства, двигавшегося политически вправо.

Большая часть крестьян не хотела вникать в подробности гражданской войны. Большинство из них старалось держаться подальше от войны, оставаясь пассивно ненадёжными, переходя с одной стороны на другую в ответ на случаи репрессий и жестокостей с обеих сторон. Вся борьба казалась им малопонятной войной между двумя далёкими от них силами, стремящимися к власти. Участие в конфликте иностранцев — чехословаков, латышей, венгров и китайцев — ещё более вводило их в заблуждение. Единственной просьбой крестьян было оставить их в покое и позволить им обрабатывать вновь приобретённую землю. Как заметил один офицер, ведавший призывом новобранцев в Народную армию в Симбирской губернии: «Настроение крестьян безразличное, только бы их не трогали. Большевики были — хорошо, а ушли — не жалко; хлебушко есть — и слава Богу, а кому нужны эти гвардии, те пусть и дерутся, мы в стороне. Знамо: послушать так эта сторона лучше» (7).

Крестьяне подсознательно также боялись, что КОМУЧ примет сторону союзников и возобновит войну с Германией, опять направляя всех крестьянских новобранцев на германский фронт. Деревенские общины зачастую выступали за нейтралитет и окончание гражданской войны путём переговоров. Большинство крестьян говорили о том, что им обещали мир, а теперь вновь заставляют воевать. Лишь за несколькими исключениями, такие настроения были у всех крестьян, невзирая на их зажиточность или бедность. Комбеды (комитеты бедноты) (8), основанные Лениным в сельской России летом 1918 года для разделения деревни на «имущих» и «неимущих», редко добивались намеченных результатов в Поволжье. В большинстве случаев селения, расположенные в бассейне средней Волги, отказывались нарушать социальную солидарность деревни (9). Те крестьяне, которые вступали в Народную армию, делали это по личным причинам, не имевшим ничего общего с их экономическим или социальным положением, а скорее вызывались личным или семейным опытом жестокого отношения и преследования со стороны большевистских комиссаров и красногвардейцев. То же самое можно было сказать о добровольно вступивших в Красную армию в ответ на эксцессы белых карательных отрядов, направляемых в деревню. Ревностно охраняя свою вновь приобретенную независимость и следуя вековой традиции общинной солидарности, целые деревни иногда брались за оружие против местных правительств, невзирая на то, были ли они «красными» или «белыми». Именно так антибольшевистская армия Молчанова выросла летом 1918 года до 7.500 бойцов в юго-восточной части Вятской губернии (1).

КОМУЧ остро ощущал настроение деревни и поэтому задерживал призыв на военную службу. Под давлением военных после длительных и горячих обсуждений вопроса, кого следует призывать, КОМУЧ неохотно согласился на всеобщую мобилизацию на всех территориях, находвшихся под его контролем. Первыми подлежали мобилизации офицеры и врачи. Затем 30-го июня КОМУЧ издал приказ о мобилизации всех годных мужчин в возрасте 20 и 21 года, родившихся соответственно в 1897 и 1898 годах. Несмотря на отсутствие у них военной подготовки, КОМУЧ решил призвать указанную возрастную группу, считая, что более старшие и опытные фронтовики были глубже заражены революционной риторикой 1917 года. Решение — призвать молодёжь — было принято отчасти под влиянием опыта уральских и оренбургских казаков, чьи представители в Самаре утверждали, что молодые казаки являлись более надёжными, т. к. никогда не подвергались большевистской пропаганде и агитации (11).

Административный аппарат, ведавший призывом, работал эффективно, но конечные результаты были неудовлетворительны. Мобилизованные офицеры служили неохотно, временами протестуя против участия в гражданской войне (12). Некоторые сдавались во время сражения, а другие попросту исчезали с театра военных действий, убегая или в Сибирь или переходя на сторону Добровольческой армии, воевавшей на юге. В отсутствие жёсткой дисциплины, освобождённые от боязни драконовских наказаний за непослушание, некомпетентность и дезертирство, применяемые к семьям офицеров в Красной армии, многие младшие офицеры, мобилизованные Народной армией, несли службу настолько плохо, что на них вовсе нельзя было положиться.

Результаты призыва годных к военной службе мужчин тоже не были удовлетворительны. Отец автора, который в качестве начальника оперативного отдела Народной армии был в тесном контакте с центральной призывной комиссией КОМУЧ'а, указывает в своих мемуарах, что «мобилизованные явились исправно, превысив в некоторых пунктах (Бугульма) ожидания, но с настроениями 1917 года» (13). И. И. Майский, меньшевик в кабинете КОМУЧ'а, позднее примкнувший к большевикам, считал, что только 15.000 из общего количества 50.000 призванных явились на призывные пункты (14). -С другой стороны, Климушкин, цитируя армейские данные, считал, что 65-70% рекрутов были действительно мобилизованы, однако соглашался с тем, что результаты не были единообразными, являясь лучшими в районах, находившихся под полным контролем КОМУЧ'а, вдали от периферийных пунктов и ближе к фронту (15). В общем, можно безошибочно сказать, что мобилизация не дала тех результатов, которые КОМУЧ стремился получить, несмотря на то, что партия эсеров имела решающее преимущество в поволжских деревнях. Согласно имеющейся информации о примерном количестве новобранцев, лишь 20.000 мобилизованных в действительности вступили в Народную армию (16). Красная армия тоже не имела успеха в попытке провести всеобщую мобилизацию. В районах, всё ещё занятых большевиками на Волге, на Урале и в Сибири, лишь 54.000 человек, т. е. приблизительно только 20%, были мобилизованы в Красную армию в июне 1918 года из общего числа призванных 275.000 человек (17). Подавляющее большинство крестьян отказывалось служить, а когда командование Красной армии пыталось провести приказ о мобилизации насильно, они отвечали сопротивлением и вооружёнными восстаниями (18). В конечном итоге, ни белые, ни большевики не пользовались народной поддержкой в губерниях средней Волги и Урала. Подавляющее большинство крестьян не хотело принимать участия в надвигавшейся гражданской войне.

Снаряжение рекрутов (призванных и добровольцев) тоже являлось постоянной проблемой. В некоторых белых военных формированиях не хватало даже винтовок для обучения новобранцев(19). Как печально отметил В.М. Молчанов в своём записанном на магнитофоне интервью, данном в Калифорнийском университете: «Если бы они [правительство КОМУЧ'а] дали нам винтовки и позволили набрать больше добровольцев, я смог бы набрать до 15.000 человек» (20). Слабая поддержка крестьянами правительства КОМУЧ'а была явным препятствием для усиления Народной армии, но нехватка оружия и недостаточное число способных и хорошо подготовленных офицеров-фронтовиков, желавших служить КОМУЧ'у ещё более ограничивали рост и эффективность Народной армии. Необходимость обучать новобранцев вблизи линии фронта тоже была препятствием для увеличения Народной армии. Поэтому, большинство частей Народной армии было сформировано не в Самаре, а в Уфимской губернии, причём не все участвовали в боевых действиях до осени 1918 года (21).

КОМУЧ и его администрация также переживали затруднения. С почти ежедневным прибытием в Самару эсеровских депутатов, избранных в Учредительное Собрание, к середине июля первоначальный комитет пяти разбух более чем до шестидесяти человек. Многие вновь прибывшие принадлежали к более радикальному крылу партии, возглавляемому Виктором Черновым, что вызывало серьёзные разногласия внутри самой партии и нашло отражение в негативных отзывах местной прессы. Для уменьшения разногласий и обеспечения более сбалансированного решения политических проблем был учрежден президиум с Вольским в качестве президента и с Брушвитом и Гендельманом в качестве вице-президентов. Для управления самим правительством был создан Совет директоров министерств из четырнадцати членов, включая нескольких человек, не являвшихся депутатами, но считавшихся экспертами в своих областях. Основные портфели были распределены между Е.Ф. Ро-говским (председатель Совета и по совместительству директор госбезопасности), П. Д. Климушкиным (директор Министерства внутренних дел), В.Н. Филиповским (директор торговли и промышленности), В. А. Венденьяпиным (директор Министерства иностранных дел), А. А. Галкиным (директор Военного министерства) и И. И. Майским (директор Департамента труда). Галкин и Майский были единственными руководителями из четырнадцати членов Совета, не являвшимися членами партии эсеров.

Исходя из предпосылки, что Советское правительство было слишком деспотичным в введении радикального социализма, КОМУЧ занял менее агрессивную позицию в отношении всех групп населения, находившихся под его контролем, несмотря на требования радикальных элементов партии эсеров. В срочном порядке КОМУЧ издал более 150 директив для ликвидации эксцессов большевистского эксперимента. 12-го июня он денационализировал все банки, а четырнадцатого созвал комиссию, состоявшую из представителей рабочих, предпринимателей и членов правительства, чтобы обсудить восстановление прав собственников промышленных предприятий. Комиссия рекомендовала возвратить промышленную собственность её хозяевам, и приватизация промышленных предприятий была начата к середине июля. В это же время КОМУЧ отменил большевистскую государственную монополию на заготовку продовольствия в пользу норм, установленных Временным правительством, позволявших ему регулировать цены на зерно, одновременно разрешая частным и кооперативным организациям создать свободный рынок. 25-го июня КОМУЧ восстановил земские комитеты, созданные Временным правительством, а 6-го июля дал им указание начать работу по вопросу земельной реформы в рамках того, что было согласовано на заседании Учредительного Собрания 5-го января 1918 года. 22-го июля КОМУЧ подтвердил, что «тот, кто засеял поле, имеет право на его урожай». Эта директива вызвала гнев крестьян, позволяя землевладельцам требовать возврата заброшенных пахотных земель, засеянных ими ранее под озимые. 24-го июля КОМУЧ уточнил права профессиональных союзов и предпринимателей, а также вновь подтвердил положение о восьмичасовом рабочем дне.

В общем, КОМУЧ следовал курсу правительства Керенского, избегая радикальных социалистических мер, рекомендованных ЦК партии эсеров. В интервью, данном самарским газетам, даже более радикально настроенный президент Вольский признал, что «социалистическое экспериментирование любого вида не может стать предметом обсуждения; в настоящее время капиталистическая система не может быть уничтожена» (22). Утверждение Вольского плохо укладывалось в умах вновь прибывших депутатов-эсеров Учредительного Собрания. Настроенные более доктринёрски, чем первые пять членов правительства КОМУЧ'а, которые хорошо понимали, что без поддержки банкиров, промышленников и особенно военных, они никогда бы не выжили, вновь прибывшие депутаты строго придерживались эсеровской программы, которая провозглашала социалистическую экономику без каких либо уступок свободному предпринимательству.

Интеллигенция, офицерство и буржуазия Самарской губернии относились с подозрительностью к истинным намерениям КОМУЧ'а с самых первых дней. Особенно раздражал их красный флаг, бросающийся в глаза символ революции, продолжавший развеваться над правительственными зданиями. Он им ежедневно напоминал о социалистической родословной КОМУЧ'а. С прибытием депутатов подозрения увеличились, вынуждая правительство опубликовать программную декларацию 21-го июля. Подписанная руководителями эсеровских депутатов, прибывших в Самару после изгнания большевиков, а также ведущими членами правительства, декларация была выпущена для разъяснения умеренной политики правительства и одновременно для подтверждения социалистической позиции КОМУЧ'а. Являясь своего рода эсеровской версией трактата Ленина «Что делать?», декларация была шизофреничной по содержанию. Она подтверждала социалистические цели КОМУЧ'а и одновременно разъясняла, что крестьяне не потеряют свою землю при любом пересмотре земельной реформы. Декларация также успокаивала рабочих, заявляя, что те больше никогда не станут жертвой промышленников. Однако она не давала никаких гарантий предпринимателям и профессиональной интеллигенции (23). Вместо того, чтобы успокоить озабоченность народа, декларация вызвала бурю несогласия, подрывая хрупкую договорённость, достигнутую с военными и с буржуазией в первые дни июня.

Особенно расстроены были банкиры, предоставлявшие займы правительству КОМУЧ'а, и поставщики Народной армии, опасавшиеся того, что приватизация промышленности и торговли будет, если не полностью отменена, то приостановлена. Несмотря на фундаментальные политические разногласия, отношения КОМУЧ'а с офицерами Народной армии и Чехословацкого легиона оставались менее напряжёнными. Занятые проблемами фронта и каждодневной ожесточённой борьбой против лучше вооружённых красноармейских отрядов на Волге и на Урале, военные предпочитали хранить молчание. Довольное достижениями на фронте и признавая, что армию надо поддерживать, большинство руководителей КОМУЧ'а тоже старалось хранить молчание, несмотря на суровую газетную перестрелку и негативную пропаганду со стороны крайне левых и крайне правых элементов. Заметные разногласия были только с военным ведомством по вопросам снабжения и совместного использования оружия. КОМУЧ учредил нескончаемое количество комитетов, через которые штаб Поволжского фронта должен был вести дела с правительством — комитетов, не справлявшихся с быстро меняющимися потребностями гражданской войны. С практической точки зрения офицеры Народной армии и гражданские чиновники КОМУЧ'а были как два упрямых приёмных брата, воспитанных в различном окружении с разными убеждениями и различным кодексом поведения, старавшиеся выхватить родной дом из рук деспотичного дяди, которого они презирали с одинаковой страстью. Пока ещё было слишком рано говорить о том, смогут ли они продолжать сотрудничать в будущем, особенно ввиду потрясающих успехов на поле боя.

А успех был воистину потрясающим. 17-го июля в соответствии с ранее разработанными оперативными планами и приказами штаб-квартиры Поволжского фронта Каппель покинул Сызрань, оставив её в руках чехов. Пройдя форсированным маршем почти 200 километров за четыре дня, он достиг 21 -го июля южных окраин Симбирска с небольшой армией, насчитывавшей 2.000 добровольцев. 22-го июля в операции, скоординированной с чехословаками, подошедшими к городу с севера, и при поддержке хорошо вооружённой волжской флотилии, приплывшей вверх по реке из Ставрополя (Тольятти), Каппель прорвал южную оборону Симбирска в то время, как чехи перешли мост над Волгой и вошли в город с севера. Операция завершилась полным успехом. Большевистское командование и работники ЧК бежали на север к Казани, а красногвардейцы и сочувствующее большевикам население или ушло в подполье или сдалось скопом. Падение Симбирска, родины Ленина, вызвало моментальную реакцию в Москве. Захваченные кризисом, Ленин и Троцкий выпустили декларацию, призывая рабочих-добровольцев спасти революцию, в то время как Красная армия начала переброску своих наиболее надёжных формирований с пограничных заслонов с Германией.

Для антибольшевистских формирований на средней Волге захват Симбирска был выдающимся достижением. Психологически это событие подняло дух правительства КОМУЧ'а и бойцов на фронте, но с военной точки зрения захват Симбирска был менее положительным явлением. Несмотря на заблаговременную информацию о том, что город предоставит Народной армии крупный контингент свежих добровольцев и нужные ей боеприпасы, Симбирск не смог обеспечить ни то, ни другое в достаточном количестве. Симбирск дал лишь два свежих батальона добровольцев, — количество недостаточное для защиты города без помощи каппелевцев. Рабочие военного завода отказались сотрудничать добровольно, и их пришлось заставить работать насильно. Город поставил большое количество винтовок, но не обеспечил необходимой тяжёлой артиллерии. Он также не дал Народной армии другого командира с военным опытом Каппеля. Расположенный на западном берегу Волги, Симбирск и его предместья оставались незащищёнными с запада и с севера, принуждая Каппеля принять меры для зачистки захваченной территории за оборонительными пределами самого Симбирска (24).

Ликование в Самаре было колоссальным — даже больше, чем когда сама Самара была освобождена. Церковные колокола звонили, на улицах плясали, и руководители КОМУЧ'а выступали с речами на главной площади города. Некоторые офицеры в штабе Поволжского фронта беспокоились о выполнении тактических задач, связанных с обороной сильно растянутого фронта, но даже в штаб-квартире фронта росли надежды на более важные и крупные успехи в предстоящие месяцы.

2

В Омске перспективы казались менее благоприятными. Сибирская армия в основном продолжала бездействовать, защищенная с запада Уральскими горами и военными формированиями Поволжского фронта, а с востока Чехословацким легионом, пытавшимся прорваться через оставшиеся центры большевистского сопротивления между Иркутском и Владивостоком. Политическая ситуация тоже казалась менее обещающей и более спорной. Сформированному под бело-зелёным флагом Сибири (белый цвет, соответствующий глубоким снегам Сибири, а зелёный — её непроходимым лесам), Временному правительству пришлось заняться текущими задачами администрации. К концу июля правительство расширило свой состав до двенадцати членов, назначило Георгия Гинса управляющим делами канцелярии и спешно издало серию указов, аннулирующих радикальные решения советских властей и Западносибирского комиссариата. Оно вернуло поместья их бывшим хозяевам, упразднило советскую систему государственной монополии на торговлю, денационализировало торговлю и промышленность, разъяснило условия, при которых правительство может вмешиваться в финансовый процесс и накопление продовольствия, и ввело ряд законов, защищающих интересы рабочих и промышленников. Новые законы должны были вести Сибирь новым курсом к процветанию в отличие от политики, проводимой при большевиках и при недолгом правлении Западносибирского комиссариата.

Либеральная интеллигенция была озабочена новой политической окраской правительства. За менее чем пять недель новое правительство драматически сдвинулось вправо, создавая раскол в политической жизни Сибири на два противоположных лагеря. В правом лагере находился право-настроенный Совет министров Временного правительства, поддерживаемый промышленниками, помещиками, армией, партии кадетов (25), областничеством, производственными кооперативами и всеми правыми критиками представительного управления. В левом лагере находилась Областная Дума, в которой господствовали левые элементы, поддерживаемые эсерами, меньшевиками, руководителями потребительских кооперативов, достаточно апатичным рабочим классом и всеми теми, кто симпатизировал КОМУЧ'у и партии эсеров. В последовавшей борьбе за власть противники представительного государственного управления не теряли времени, чтобы направить своё политическое оружие на эсеров и их левую позицию в Сибирской Областной Думе.

Первыми начали действовать кадеты. 1 -го июля, через день после подписания документов передавших власть Временному правительству, В. А. Жардецкий, глава конституционных демократов в Омске, посетил Вологодского, Председателя Совета министров Сибирского Временного правительства, и объявил ему, что партия кадетов была против повторного созыва Сибирской Областной Думы (26). Жардецкий был сибирским адвокатом и редактором умеренной сибирской газеты «Сибирская речь». Он презирал эсеров, обвиняя их за всё происшедшее в России после Февральской революции. Его позицию можно было предвидеть. Кадеты отказались сотрудничать с эсерами в Самаре и должны были поступить также в Омске. Однако, в отличие от Самары, где у них была лишь небольшая поддержка, в Омске и Западной Сибири кадеты постепенно приобрели значительный политический вес.

С первых дней 20-го столетия партия кадетов была в авангарде реформистского движения в России. Она определила цели революции 1905 года и несла основную тяжесть ответственности за реформы в первые месяцы существования Временного правительства. Однако весной 1917 года она споткнулась на двух кардинальных вопросах. Кадеты предпочли продолжать войну и колебались по вопросу распределения земли, в то время, когда это имело чрезвычайно важное значение для российского крестьянства и народных масс в целом. В результате они себя политически дискредитировали и к концу 1917 года ушли почти в полное небытие. К всеобщему удивлению в 1918 году кадетская партия возродилась в Западной Сибири, благодаря прибытию туда большого числа новых сторонников, бежавших от ярости большевистской революции, и поддержке местного населения, выступавшего против всех форм социализма. Привлекавшая в прошлом одних лишь профессоров, учителей, врачей, адвокатов и либерально-настроенных землевладельцев, конституционная демократия в Сибири теперь «усыновила» купцов, промышленников, штатских бюрократов и даже многих армейских офицеров — всех тех, кто сомневался в логике сибирского областничества, выступал против распространения социализма и испытывал сильное чувство русского национализма, оплакивавшего крушение Российской империи. Вынужденное уйти в подполье в течение пятимесячной большевистской оккупации Сибири, после чехословацкого восстания кадетское руководство превратилось в мощный катализатор кампании против представительного правления. Предупреждение Жардецкого Временному правительству Сибири было первым залпом новой стратегии кадетов.

Второй залп последовал менее чем через три недели. На съезде представителей торговли, промышленности и городских домовладельцев Урала и Сибири, Жардецкий произнёс пылкую речь, в которой он высмеивал идею представительного правительства во время «национального испытания и крайнего государственного кризиса». Настаивая на том, что Сибирская Областная Дума, а также все городские думы сыграют разрушительную роль из-за недостатка решительности, необходимой для того, чтобы эффективно справиться с проблемами, возникшими в результате Гражданской войны, Жардецкий предупредил съезд о неизбежном развале правительства в случае, если Думе вновь позволят использовать свой авторитет. Вместо этого он призвал делегатов съезда к установлению диктатуры, как единственной формы правления, способной спасти русское государство от полного краха (27). Делегаты съезда с энтузиазмом аплодировали Жардецкому, и в соответствующем заявлении об общих принципах формы правления согласились с его утверждением, что только здравая диктатура сможет установить порядок, продолжить войну против большевиков и немцев, спасти основы демократии, принятые в результате Февральской революции, и повести народ к созыву демократически избранного нового Всероссийского Учредительного Собрания (28). Предсказывая то, что случится через несколько месяцев в Сибири, Съезд немного смягчил точку зрения Жардецкого, заявив, «что [право управлять] должно принадлежать специальному органу с неограниченными диктаторскими полномочиями» (29). Однако общее понятие о форме государственного устройства практически не было изменено. Делегаты занесли в протокол съезда, что они желают поддерживать независимо действующее централизованное правительство, не подотчётное избранному законодательному органу, в особенности такому как Областная Дума, в которой господствуют эсеры.

Идея установления военной диктатуры в Сибири возникла, благодаря Национальному Центру, правой организации в Москве, возникшей после Октябрьского переворота. Представляя преимущественно политиков бывшего Временного правительства и Государственной Думы, многие из которых были представителями правого крыла партии кадетов, Национальный Центр являлся подпольной организацией, отдававшей предпочтение установлению военной диктатуры во главе с бывшим главнокомандующим русской армии генералом М.В.Алексеевым, который вместе с генералом Л.Г.Корниловым, ещё в ноябре-декабре 1917 года организовал антибольшевистскую Добровольческую армию на юге России. Хотя её члены обсуждали принятие программы Союза Возрождения, призывавшей к созданию коалиционного правительства по образцу злополучной французской Директории 1795 года, они тем не менее относились негативно к сотрудничеству с эсерами. Они считали, что коалиционное правительство с постоянно склонными к спорам эсерами не послужило бы народным интересам во время критического положения, вызванного большевистским переворотом.

Привезённая кадетами в Сибирь, идея военной диктатуры стала центральной темой обсуждения среди сибирских кадетов, возражавших против созыва Сибирской Областной Думы.

Речь Жардецкого была подхвачена сибирскими газетами и обострила вопрос о созыве Областной Думы. Несмотря на свои правые настроения, Временное правительство пыталось утихомирить возникшие споры. Выдвигая предложение о том, что повторный созыв Областной Думы исходит из определённого наказа предыдущего правительства (Временного правительства автономной Сибири), распущенного большевиками в январе 1918 года, оно настаивало на немедленном созыве Областной Думы. Чтобы успокоить областников и другие политические группировки, настроенные против эсеров, оно рекомендовало добавить новых депутатов из числа «квалифицированных элементов» для замены представителей, избранных в Думу от советов рабочих депутатов, вытесненных после изгнания большевиков из Западной Сибири (30). Гинс называл предложение правительства попыткой вынести «соломоново решение» (31); однако оппозиция смотрела на это по-другому. Она не верила, что добавление депутатов из других слоев населения улучшит общий состав Думы, так как эсеры всё равно продолжали бы сохранять численное большинство. Попытка правительства разрешить спор окончилась провалом. Вместо того чтобы снизить накал борьбы, она возбудила горячие споры за и против думы по всей Западной Сибири.

Парадоксально то, что один из наиболее существенных советов, ставящих под сомнение необходимость созыва законодательного органа в момент, когда государство находилось в чрезвычайном положении, исходил от группы социалистов — правых эсеров, трудовиков, народных социалистов и меньшевистского блока «Единство». В записке Временному правительству они подробно изложили, почему Сибирской Областной Думе не следует разрешать быть созванной повторно. Ссылаясь на концепцию представительного правления, они выразили точку зрения, что во время существующей чрезвычайной ситуации правительству следует быть «свободным от зависимости или независимости в своих действиях от любого [другого] органа».

Они сомневались в «политической однородности» депутатов Думы и предупреждали правительство о неминуемом наступлении ещё более серьёзного политического кризиса, если думе позволят собраться вновь. Наконец, они сомневались в том, что так называемые «другие квалифицированные элементы» — предположительно кадеты, меньшевики и руководители кооперативов — захотят участвовать в Думе, из которой они были исключены и с которой у них постоянно были плохие отношения (32).

Не только правые политики, промышленники и руководители кооперативов критиковали Сибирскую Областную Думу. Производственные кооперативы, кредитные кооперативы и армия также были против её созыва.

Опасаясь вмешательства социалистов в сбыт и финансирование производимых ими товаров, и предпочитая иметь дело с правительством, свободным от социалистического законодательства, большинство руководителей кооперативного движения были противниками созыва думы. Армия тоже была против её повторного созыва. Уставшее большинство офицеров в Сибири не хотело иметь ничего общего с КОМУЧ'ем в Самаре, не говоря уже о радикальных эсерах, господствовавших в Сибирской Областной Думе. Их оппозиция к революционным партиям была отчётливо идеологической.

В отличие от офицерства, большинство кооперативов было против Думы по экономическим причинам. До революции кооперативное движение в Сибири росло нарастающими темпами. В связи с тем, что в Сибири было мало земельных уделов в частном владении, и в виду того, что центральное правительство в Санкт-Петербурге оказывало ограниченное влияние на сельскохозяйственное развитие Сибири, сотни тысяч крестьян стекались в кооперативы, извлекая из них существенную экономическую и культурную пользу. За время короткой пятимесячной большевистской оккупации Западной Сибири в 1918 году, кооперативам приходилось участвовать (часто неохотно) в Советах крестьянских депутатов. Свободная торговля товарами и услугами была запрещена, цены регулировались, и огульная реквизиция зерна, животных и молочных продуктов превратилась в обычную практику. Поэтому, неудивительно, что большинство кооперативов приветствовало ликвидацию большевистского режима в Сибири. В середине июня Всесибирское Совещание представителей кооперативных союзов, состоявшееся в Омске, приняло резолюцию, положившую конец их ассоциации с местными советами, причём в июле Временное правительство объявило незаконность советов, вновь предоставив руководству кооперативов свободу в ведении собственных дел. Поддержанные кредитными союзами, кооперативы сельскохозяйственных производителей твердо стояли за частную собственность в промышленности и за свободу торговли. Они боялись радикального социализма думы и открыто выступали против её созыва, предпочитая иметь дело с правительством, безусловно приверженным свободной экономике. Но не все кооперативы приветствовали конец торговой монополии. Потребительские кооперативы оказывали только условную поддержку Сибирскому Временному правительству, полагая, что, без защиты со стороны сильно просо-циалистической Думы, правительство, поддержанное буржуазией, в конечном итоге полностью вытеснит кооперативное движение из экономической жизни Сибири (33). Следовательно, сибирские кооперативы не имели единой позиции. В определённой степени их противоположные точки зрения взаимно исключали друг друга, но антидумская позиция, занятая производственными кооперативами, всё же немного преобладала.

Отношение крестьян во многом отражало взгляды кооперативов, членами которых они являлись. За небольшим исключением крестьянство поддерживало новое правительство в его споре с Думой и приветствовало отмену огульной реквизиции и возврат к свободной торговле. У крестьян были опасения насчёт ликвидации советов, но они воздерживались от насилия и открытых протестов. Летом и осенью 1918 года призыв в армию также не вызвал никакого возмущения у крестьян Сибири. Многие молодые крестьяне хотели служить в Сибирской армии потому, что это давало им возможность свести счёты с комиссарами, плохо обращавшимися с ними во время советской власти (34). Как станет видно из последующих глав, лишь во второй половине 1919 года отношение крестьян в Сибири к призыву на военную службу и к правительству в целом начало меняться.

Отношение армии к вопросу о созыве Областной Думы было более агрессивным. Консервативная, более реакционно-настроенная, чем правительство, Сибирская армия была против созыва думы, и за оказание поддержки Временному правительству, несмотря на то, что большинство офицеров было политически правее правительства.

Многие действительно предпочитали диктатуру, но в августе 1918 года было ещё рано открыто защищать диктаторский строй. В отличие от Народной армии на Волге Сибирская армия была создана без помощи военной интеллигенции. В её рядах было мало выпускников Михайловского артиллерийского училища и военно-инженерных учебных заведений Москвы и Санкт-Петербурга. Не хватало офицеров Генерального штаба, окончивших Императорскую Николаевскую военную академию. Начиная с её главнокомандующего полковника Гришина-Алмазова, позже произведённого в генералы, старший офицерский корпус состоял главным образом из казаков, усиленных местными офицерами с Волги и Урала, отказавшихся служить в армии КОМУЧ'а. Хотя в их рядах была небольшая группа умеренных эсеров — Гришин-Алмазов одно время был сам таковым — большинство было настроено в пользу абсолютной или конституционной монархии. Многие испытывали чувство личной мести к большевикам. Как Великая королевская, католическая армия Вандеи времён Французской революции, армия Временного Сибирского правительства не имела особой социальной или экономической основы. Вопреки выводам советских историков, подчёркивавших наличие интенсивной классовой борьбы, армия Временного Сибирского правительства была сплочена не на классовых или экономических началах, и даже не на военно-кастовой основе, сформировавшейся позже при Колчаке, а сложившимися взглядами на роль русского государства, глубоким патриотизмом и безжалостным гневом против революции, полностью вышедшей из под контроля и занявшейся убийством священников, поджогом церквей и уничтожением многовековых символов русской культуры. Люди, служившие в армии Временного Сибирского правительства летом 1918 года, презирали эсеров и большевиков в одинаковой степени, иногда эсеров даже более яростно по той причине, что считали эсера (35) Керенского «презренным выскочкой революции», приведшим Россию в новое «смутное время».

Состоявшая всего из 7.500 бойцов, тайно набранных во время большевистской власти в Сибири, к лету Сибирская армия быстро выросла, благодаря призыву на военную службу из числа местных жителей и вновь прибывших из восточной части европейской России. Были собраны ещё два корпуса. Один — в Центральной Сибири, а другой — в южных степях, находящихся по соседству с современным Казахстаном (36). Численный состав Сибирской армии достоверно неизвестен, согласно оценкам он составлял примерно 40-45 тыс. человек. Армия в то время находилась в стадии своего формирования, но несомненно являлась наиболее мощной и сплочённой организацией в Западной Сибири, способной оказывать политическое давление на Временное правительство.

Сибирские областники тоже не питали симпатий к эсерам, и в силу этого выступали против увеличения полномочий думы. Их позиция в отношении Сибирской Областной Думы определялась двумя соображениями. Подобно кадетам они считали, что борьба против большевиков требовала твёрдых действий правительства, не обременённых законодательными соображениями. Следовательно, они приветствовали создание (37) сильного Временного правительства с неограниченными полномочиями для ведения гражданской войны. Они не одобряли диктатуру открыто, как армия и некоторые политические деятели партии кадетов, но были не против неё в случае углубления кризиса. Они тоже были недовольны господством эсеров в думе. Для областников, эсеры были нахальными новичками, захватившими контроль над думой для преследования собственных целей за счёт подлинных сибиряков, годами работавших для расширения сибирской автономии. Бывший председатель Совета министров Сибирского Временного правительства Георгий Потанин открыто нападал на эсеров в сибирской прессе, утверждая, что они являются неофитами в делах Сибири, которым никогда не следовало отдавать командные посты в правительстве (38).

Другие социальные и политические силы почти не оказывали влияния на растущий конфликт. Меньшевики вышли из выборов во Всероссийское Учредительное Собрание дезорганизованными и без всякого настроения противостоять кому-либо. У них было очень ограниченное число сторонников в Сибири и, даже если бы они того хотели, они не смогли бы собрать достаточную поддержку для начала кампании против правительства или армии. Профсоюзы были в основном слабы, так как были обескровлены в первые недели после свержения советской власти в Сибири. Испытывая жажду мести, военные и гражданские представители Сибирского Временного правительства немедленно закрыли большевистские и меньшевистские газеты, арестовали профсоюзных лидеров и расстреляли ряд большевистских комиссаров (39). Подпольная пропаганда продолжала призывать рабочих к восстанию, но они были слишком напуганы, чтобы предпринять какие-либо осмысленные действия. Аресты, боязнь ответных мер и нарушенная связь с Москвой положили конец организованной профсоюзной оппозиции, оставляя Сибирскую Областную Думу единственно возможным источником поддержки профсоюзов.

После падения власти большевиков в Сибири позиция профсоюзов по отношению к думе изменилась. Раньше рабочие в западной и центральной Сибири отказывались участвовать в выборах в думу, открыто действуя против неё. В январе 1918 года отряд томских рабочих силой разогнал думу и арестовал её членов, когда большевики взяли власть в Западной Сибири. С изгнанием большевиков в июне 1918 года политическая ситуация в Сибири изменилась. Рабочие опять почувствовали угрозу возврата промышленников и коммерсантов. Боясь потерять экономические преимущества, полученные ими во время большевистской власти, и не имея политической базы и надлежащего руководства, сибирские рабочие видели лишь один выбор — обратиться за поддержкой к думе, в которой господствовали социалисты.

Соотношение сил в Западной и Центральной Сибири было явно в пользу Сибирского правительства и против Областной Думы, т. е. в пользу более централизованного и независимо функционирующего исполнительного органа в противовес демократически избранной законодательной власти, способной осуществлять надзор за работой правительства. Сибирское правительство имело на своей стороне все самые могущественные группы населения Западной Сибири — купцов, производителей, интеллигенцию, гражданских чиновников, армию, производственные кооперативы и большинство крестьянства; что давало ему поддержку, отсутствовавшую в думском лагере. Это также позволяло правительству считаться не только законным источником власти в Сибири, но увеличивало его статус по отношению к КОМУЧ'у, с которым оно было во враждебных отношениях с первых дней контрреволюции.

3

После победы в Симбирске правительство КОМУЧ'а находилось на подъёме своего хрупкого существования. Его военные формирования — чешские и русские — создавали эффективный военный заслон против большевистского нападения на Сибирь. Единственной брешью в этом заслоне оставалась Казань и примерно тридцать километров железнодорожного пути, идущего на север к романовскому мосту через Волгу. Всё ещё находившаяся в руках большевиков, Казань была штаб-квартирой Восточного командования Красной армии во главе с командующим фронтом И. И. Вацетисом. По общему мнению, он спас Москву во время июльских беспорядков и пользовался доверием Ленина. Будучи самым крупным городом в Центрально-волжском регионе и древней столицей татарского ханства, Казань представлялась легко доступной для захвата у плохо организованной Красной армии. Горячие головы особенно настаивали на этом, утверждая, что взятие Казани открывает дорогу на Москву (40). Прошлые заботы о необходимости более эффективной обороны Самары или о соединении с уральскими и оренбургскими казаками и с Добровольческой армией генерала Деникина были полностью забыты. Лозунг «Вперёд на Казань и затем на Москву!» (41) стал распространённым призывом тех дней.

Особый энтузиазм в захвате Казани с последующим ударом по Москве выражал В. И. Лебедев, усердный и чрезмерно оптимистично настроенный политработник при армии правительства КОМУЧ'а. Поверив французам, что союзный десант, готовый высадиться в Архангельске, быстро прорвётся на юг в Вятскую губернию для воссоединения с Народной армией, он утверждал, что получил согласие Чечека и армейских скептиков на захват Казани (42). Однако главное командование армии видело проблему занятия Казани в ином свете. Отец автора совсем по-другому рассказывает о том, что происходило между фронтовым командованием и штабом в Самаре. Вспоминая телефонный разговор между Симбирском и Главным штабом армии ранним августом, он описывает ситуацию в менее определённых тонах: «В Симбирске у аппарата были Лебедев, Фортунатов, Каппель и Степанов, в Самаре сначала я, а затем полковник Чечек. Из Симбирска по очереди приводились резоны взятия Казани.

В. И. Лебедев говорил, что успех под Казанью может сокрушить советскую власть, а обстановка под Самарой это "пустяки"» (43).

Этот разговор являлся знакомым повторением предыдущих обсуждений вопросов долгосрочной стратегии на Поволжском фронте. Командование в ставке было убеждено, что важнее было двигаться на юг, укрепить Самару от угрозы красных отрядов, действовавших юго-восточнее её, захватить Вольск и Саратов и соединиться с уральской и южной армиями белых. Имелось множество причин для такой стратегии. Крестьянство Саратовской губернии в целом отрицательно относилось к большевикам, и на него можно было рассчитывать в случае продвижения белых к югу на Саратов. В Но-во-Узенском районе восточнее Саратова местное крестьянство уже воевало с Красной армией. Захват Саратова положил бы конец активности Красной армии южнее Самары, и предоставил бы белым базу для последующего соединения с Дутовым и Деникиным. Наконец движение на юг открыло бы коридор с востока на запад, позволяя уральской казачьей армии прорваться с южного Урала на Волгу и непосредственно поддержать формирования чехов и Народной армии, размещённых в бассейне средней Волги. Штаб Поволжского фронта не возражал против продвижения в сторону Казани, но был против её захвата, будучи убежденным, что его части не смогут удержать фронт без продвижения, по крайней мере, на 35^0 километров за Казань с целью закрепления за собой основной железнодорожной линии на запад и захвата романовского моста через Волгу. Такая операция явилась бы военным предприятием значительной сложности, требовавшим больше войск, чем имелось в распоряжении командования фронта к северу от Симбирска. Ставка хотела только продемонстрировать угрозу Казани, укрепить устье Камы, а затем перебросить основную массу войск на юг для нанесения удара против Вольска и Саратова. По словам отца автора, Чечек категорически заявил, что он разрешает только демонстрацию, предупреждая полковника Степанова, который должен был координировать операцию, что он не может рассчитывать на какие-либо подкрепления с юга, и что он должен будет опираться лишь на местные ресурсы в случае контратаки. Кроме того, полковнику Степанову было приказано перебросить 1-й чехословацкий полк в Симбирск, если Казань будет действительно взята (44).

Стратегия, ориентированная в южном направлении, имела определённый смысл с военной точки зрения, но она также имела и скрытую подоплёку. Почти все без исключения старшие офицеры, служившие в Народной армии, выражали сочувствие генералу Деникину и южной Добровольческой армии, но география гражданской войны не давала им возможности примкнуть к Деникину, даже если бы они предпочли это сделать вместо того, чтобы служить в руководимой эсерами Народной армии. Следовательно, они стремились к быстрому соединению с белым командованием на юге, веря, что победа Добровольческой армии над большевиками снизила бы влияние эсеров на перестройку русского общества после окончания Гражданской войны. К сожалению, отсутствуют точные данные, обосновывающие это предположение, но факт остаётся фактом — большинство старших офицеров отдавали предпочтение удару на юг, тогда как эсеровские члены КОМУЧ'а, за исключением Кли-мушкина, предпочитали наступать на север для соединения с союзниками, которые должны были высадится в Архангельске. В противоположность этому взгляду эсеровское руководство в Самаре отдавало предпочтение нанесению удара на север, потому что оно опасалось соединения с Деникиным, ожидая от этого поглощение Народной армии более престижной Добровольческой армией, возглавляемой и укомплектованной офицерскими кадрами, настроенными против эсеров. Поэтому неудивительно, что В.И.Лебедев энергично настаивал на нанесении удара по Казани, а оттуда по Нижнему Новгороду и Москве (45). В лучшем случае он предвидел победу над большевиками без помощи союзников; в худшем надеялся соединиться где-нибудь в Вятской губернии с союзными войсками, которые в первую неделю августа должны были высадиться в Архангельске.

Соблазн захвата Казани оказался непреодолимым. Каппель и Степанов не устояли перед риторикой Лебедева, и Казань была захвачена объединёнными силами Народной армии под командованием полковника Каппеля, 1 -го чехословацкого полка под командованием полковника Швеца и сербского отряда майора Благотича; при этом, сербы внесли заметный вклад в успех операции. Расквартированные в Казани в ожидании разрешения вернуться домой через Сибирь, сербы наконец в начале августа получили разрешение покинуть Казань. Будучи настроены антиавстрийски и антибольшевистски, они присоединились к чехословакам, предоставив им ценные сведения о вооружении противника и расположении его войск в Казани, собранные ими во время пребывания в городе.

Победителей не судят за неповиновение, особенно когда они одержали полную победу. В Казани была захвачена Военная академия, эвакуированная в последние дни войны с Германией из Петрограда, вначале в Екатеринбург, а затем в Казань. Но самым крупным трофеем был золотой запас. Питер Флеминг, английский биограф адмирала Колчака, сравнивал захват этого огромного сокровища белыми с введением козыря в карточную игру, ранее игравшейся без него (46). Почти две трети золотого запаса Российской империи — самого крупного в Европе до Первой мировой войны — был вывезен в Казань в мае 1918 года большевистским правительством в качестве предосторожности против возможности его захвата немцами. Состоявший из золотых монет, золотых слитков, серебра, платины, сплавов из золота и серебра и золотых и серебряных предметов искусства, он оценивался в 651 миллионов золотых рублей (47). Победная телеграмма В. И. Лебедева от 7-го августа из Казани в штаб-квартиру КОМУЧ'а в Самаре оценивала его в 657 миллионов. Лебедев, несомненно, взял эту цифру из бухгалтерских книг Казанского государственного банка, всё ещё не исключившего из общей суммы золотого запаса 100 ящиков золота (6.000.000 рублей), вывезенных большевиками 5-го августа на основании эвакуационного плана, приведенного в действие после захвата Симбирска чехословаками и армией КОМУЧ'а (48). Почему только 100 ящиков — менее чем один процент всего золотого запаса — было вывезено из Казани, оставалось тайной, ревниво охраняемой много лет Коммунистической партией. Недавние исследования о народном сопротивлении большевистской диктатуре во время Гражданской войны, наконец разгадали эту загадку. Оказалось, что эвакуацию золота саботировали бастовавшие железнодорожные рабочие, отказавшиеся предоставить транспорт командованию Красной армии в Казани (49). Забастовка рабочих Казани указывала на то, что рабочее сопротивление большевистскому режиму в 1918 году было более распространенным, чем была готова признать официальная советская историография. Захваченный золотой запас был разбит на более мелкие партии во избежание возможных потерь при погрузке, а затем перевезён в течение нескольких дней пароходами и баржами в Самару, где был депонирован правительством КОМУЧ'а в хранилища Самарского государственного банка (50).

Победа была действительно полной. У Красной армии был захвачен огромный запас боеприпасов и снаряжения, достаточный для вооружения двух казанских добровольческих батальонов пехоты и одной тяжелой артиллерийской батареи. Несмотря на громкие заявления Вацетиса о тяжёлых потерях белых, число убитых и раненых чехов и народоармейцев было минимальным, тогда как потери Красной армии были огромны. Из двух латвийских полков, защищавших Казань, 5-й полк понёс чрезвычайно высокие потери до того, как он был выведен из города (51). Нелатвийские красногвардейские формирования сражались плохо, имея большое количество дезертиров, бежавших на север вдоль железной дороги; причём сам Вацетис со своим штабом едва избежал пленения (52).

Поражение под Казанью вызвало событие, являвшееся ещё более унизительным для Москвы, чем утрата золотого запаса. Прижатая к стенке и сильно нуждавшаяся в подкреплениях, Красная армия приказала мобилизовать ижевских и воткинских рабочих в надежде, что они смогут укрепить дезорганизованные красноармейские формирования на казанском секторе фронта. Мобилизация кончилась ошеломляющим провалом. Обеспокоенные деспотичным обращением большевистских мобилизационных чиновников, рабочие отказались служить в Красной армии и начали готовиться к вооружённому восстанию. Расположенный в 450 километрах к северо-востоку от Самары на Каме, Ижевск в 1918 году имел население около 100.000 человек, из которых почти 25.000 работали на правительственных оружейных заводах и в литейных цехах, построенных ещё в 18-м столетии. Примерно 15.000 крестьян в соседних сельскохозяйственных общинах обеспечивали поставку продовольствия и фуража для городского населения. Воткинск уступал Ижевску по размерам, но имел примерно такой же социально-экономический состав населения и историю. В отличие от многих других фабричных городов в России, оба города имели высокий уровень жизни, давние традиции и чувство общности и избежали каким-то образом революционного влияния большевистской пропаганды. Многие ижевские и воткин-ские рабочие были ветеранами Первой мировой войны, организованными в союзы фронтовиков, в которых состояли и офицеры и рядовые. Большевики пытались ограничить распространение вое-

стания, однако не смогли справиться с тысячами людей, примкнувших к нему. Следуя примеру КОМУЧ'а, ижевцы и воткинцы образовали прикамский комитет Учредительного Собрания и вскоре открыли новый фронт между Казанью и Екатеринбургом, добавив почти 30.000 свежих бойцов к Народной армии в центральном районе Волги. Для большевистского правительства, утверждавшего, что оно является оплотом «пролетариев всех стран», восстание в Ижевске и Воткинске было большим смущением. Попытка подавить его вскоре кончилась неудачей: ижевцы и воткинцы оказались превосходными бойцами. Ожесточённая борьба в конечном итоге привела к захвату Ижевска Красной армией в ноябре 1918 года, но только после того, как большое число ижевских и воткинских добровольцев вместе со своими семьями отступили на восток, образовав два наиболее преданных и опытных военных формирований Белой армии в Сибири (53).

Как многие другие политические и военные вехи Гражданской войны в России, рассказы о падении Казани и ижевско-воткинском восстании страдают от противоречивых толкований. Существует заметное отсутствие единообразия в рассказах различных наблюдателей событий, происшедших в августе 1918 года. Некоторые делают ошибку, принимая небольшую часть того, что они наблюдали лично, за полную панораму развернувшихся событий. Другие под влиянием идеологии и враждебности к противнику описывают неизбежные события в своих мемуарах односторонне. Советские рассказы, безусловно, полны оправданий и пропаганды. Например, в докладе Вацетиса Ленину говорится о низких боевых качествах русских войск в противовес латвийским стрелкам в битве за Казань и подчёркивается превосходящая стратегия, примененная им при задержке продвижения каппелевцев и чехов за пределы Казани к мосту через Волгу, оставшегося в руках большевиков (54). Рассказы чиновников КОМУЧ'а и офицеров Народной армии полны самооправдания и эмоций; они путают то, что было пережито лично рассказчиком с переживаниями всех участников. Доклад Лебедева, например, настолько полон пафоса и самовозвеличивания, что читающий его склонен думать, что победа белых под Казанью была личной заслугой Лебедева (55). Совершенно иное впечатление производит скромный рассказ другого участника сражения за Казань, полковника Выры-паева. Его личная преданность Каппелю вынудила его приписать заслугу захвата Казани лично своему шефу, полностью проигнорировав тот факт, что это была коллективная операция, в которой участвовала не только лишь русская бригада Каппеля, но также и волжская флотилия, 1-й чехословацкий полк и сербы (56). Вероятно, наиболее точным рассказом о двухдневной битве за Казань был подробный доклад полковника Степанова, координировавшего всю операцию (57). Согласно ему, победа белых была результатом кучности артиллерийского огня, храбрости солдат и превосходства их командного состава. Отчёт Степанова подтверждается официальным докладом Комиссии ВЦИК, направленной Лениным для расследования низкого качества действий Красной армии на Восточном фронте. Составленный А. Розенгольцем, старшим представителем означенной комиссии, отчёт заканчивается прямым утверждением, что «захват [Казани] произошёл очень просто. Чехословацкие войска пришли в Казань вверх по реке на пароходах, обстреляли город и почти без всякого сопротивления с нашей стороны захватили его» (58). Доклад суммирует кратко и точно часть военной операции, но в соответствии с большевистской практикой приписывает всё антибольшевистское сопротивление на Волге исключительно руководству чехословаков, не дает верной картины, путая будущих историков в анализе подлинного положения во время сражения и роли его действительных участников.

Реакция Москвы на падение Казани была немедленной. С целью реорганизации отступающей Красной армии Троцкий бросился в Свияжск (Волжск), небольшой город на берегу Волги, примерно в 35 километрах от центра Казани. 10-го августа Ленин приказал перебросить 50.000 солдат на Восточный фронт с антигерманских заслонов, установленных Красной армией после подписания Брестского договора. Эта передислокация представляла значительный риск, но Ленин был уверен, что немцы не нарушат своё обещание, чтобы воспользоваться этими перемещениями войск. Кроме того, как отметил один летописец Гражданской войны, восьмое августа было «чёрным днём» Людендорфа на Западном фронте (59). В тот день германское наступление под Парижем застопорилось, делая возобновление немецких военных действий на Восточном фронте весьма маловероятным. К тому времени, как Троцкий достиг Свияжска, 11.500 человек, 19 полевых орудий, 136 пулемётов, 16 самолётов и другое военное оборудование прибыло туда на подкрепление сильно ослабленным латышским стрелкам и красным отрядам (60). По прибытии в Свияжск Троцкий взялся лично за реорганизацию сопротивления, готовясь к скорому контрнаступлению против Народной армии и чехов.

Находящийся в ближайшем тылу красных, Нижний Новгород начал эвакуацию, и были даже слухи, что роют окопы в восточных предместьях Москвы. Ленин волновался и издавал прокламации, в которых призывал рабочих к формированию добровольческих батальонов для наступления на восток и спасению революции. В телеграмме Реввоенсовету Восточного фронта он чётко заявил, что теперь «судьба всей революции зависит от одной карты: быстрой победы над чехословаками на казанско-уральско-самарском фронте» (61). В виду того, что подготовка к контрнаступлению шла недостаточно быстро, Ленин пригрозил отдать Вацетиса под суд за нарушение воинского долга (62). К счастью для Вацетиса покушение в тот же день на жизнь Ленина отсрочило дальнейшее рассмотрение этого строго предупреждения, отложив его на достаточно долгий срок до выздоровления Ленина, и со временем было полностью забыто из-за радостного настроения, возникшего позже в связи с победами Красной армии.

Атмосфера в Самаре была совсем иной. Руководители КОМУЧ'а были вне себя от радости. Банкеты в честь победы, прокламации солидарности и громкие поздравления войскам на фронте стали частью ежедневного правительственного ритуала. Захват Казани был верхом совместного успеха чехов и Народной армии в центральном районе Волги. Однако эта победа стоила дорого. Несколько дней спустя после захвата Казани передовые части 1-й армии Тухачевского уже настойчиво продвигались к западным укреплениям Симбирска, угрожая отрезать Казань от Симбирска. Военная обстановка к югу от Казани складывалась точно в соответствии с опасениями штаба армии, когда Чечек предостерегал Лебедева, Степанова и Каппеля против захвата Казани. КОМУЧ не располагал достаточными силами для одновременной защиты Казани и Симбирска и удержания фронта длиной в семьсот километров против быстрорастущих формирований красных в центральном районе Волги. Каппелю было приказано двигаться на юг, и к 16-му августа ему временно удалось вытеснить Красную армию с симбирского участка (63); однако обстановка к северу и западу от Казани становилась угрожающей.

В последнюю неделю августа был задуман смелый манёвр для снятия осады Казани. Особая бригада Народной армии должна была быть передислоцирована на западный берег Волги для нанесения удара в тыл формированиям Красной армии вокруг Свияжска и соединения с чешскими заставами, оборонявшими Казань на восточном берегу реки. Идея состояла в том, чтобы перерезать московско-казанскую железную дорогу на западном берегу Волги, захватить романовский мост через Волгу и отрезать 5-ю красную армию с штаб-квартирой Троцкого в Свияжске. 27-го августа, под командованием Каппеля, 2.000 ветеранов, усиленных двумя батальонами добровольцев и новобранцев, ударили глубоко в тыл Красной армии. Маневр был почти успешным, причём Троцкий и его штабной поезд едва избежали пленения (64); но уставшие войска выдохлись до того, как смогли достичь романовский мост. Каппель был вынужден оставить свой маневр и отступить на юг, пока ещё было время. Со своей стороны, чешские войска на восточном берегу Волги не смогли развить инициативу для захвата железнодорожного моста.

Отчаянная попытка окружить Свияжск и снять давление с обороны Казани провалилась. Казань была теперь обречена на повторный захват Красной армией, что было лишь делом времени в ожидании того, пока Троцкий завершит реорганизацию разросшейся Красной армии для начала наступления по всему Поволжскому фронту. В то же время КОМУЧ не мог рассчитывать на новые подкрепления. Вновь сформированные части Народной армии в Уфе и на Урале не могли быть выделены для сдерживания наступления красных, а Омское правительство не намеревалось направить свежие сибирские войска на Волгу. После почти трёх месяцев постоянных ежедневных боёв чехословаки выдохлись и начали требовать передислокации на восток для соединения с основными силами легиона. Союзники продолжали поддерживать белых на словах, но существенной помощи не оказывали. КОМУЧ, купаясь в лучах военных побед, одержанных им за последние два месяца, продолжал свои споры с Омском о том, кто из них является более легитимным правительством будущей России.

Напуганные падением Казани, потерей золотого запаса и восстаниями в Ижевске и Воткинске, большевики, наконец признали, что они не смогут продолжать Гражданскую войну старыми методами, используя добровольческие полувоенные рабочие формирования, красногвардейские отряды и интернациональные бригады. Для того чтобы выиграть войну на Волге, им нужно было сформировать массовую профессиональную армию в соответствии с планом, ранее одобренным Лениным и Троцким и до сих пор оставшимся лишь на бумаге.

Основание этой профессиональной армии было положено в военном эшелоне, стоявшем на запасном железнодорожном пути Свияжска. Для внедрения железной дисциплины Троцкий ввёл драконовские меры наказания. К примеру, во время удара каппелевцев под Свияжском целый полк красных дезертировал, но был остановлен до того, как смог совершить побег на реквизированном пароходе. Троцкий созвал военный трибунал, приговоривший каждого из десяти красноармейцев, включая комиссара полка, к расстрелу (65). В Свияжске Троцкий также заложил организационные основы Красной армии. Коммунистические идеи об управлении армией были отброшены. Вместо них Троцкий восстановил старый порядок и большинство из правил ведения боя, ранее существовавших в царской армии. Части Красной армии опять стали именоваться корпусами, дивизиями и полками, причём вседозволенность и распущенность рабочих отрядов были заменены строгой дисциплиной. За один месяц Троцкий превратил Красную армию на Восточном фронте из мятежного сброда в мощную военную силу, с которой белым пришлось считаться. Он также полностью реорганизовал командование Восточным фронтом. В конце сентября Вацетис был назначен командующим всей Красной армией и переведён в Москву. На его место с согласия ЦК партии Троцкий назначил С. С. Каменева. Честолюбивый тридцатисемилетний офицер Генерального штаба императорской армии, лучше всего известный широкой публике своими пышными усами, похожими на велосипедный руль, Каменев перешёл на сторону большевиков почти сразу после Октябрьского переворота. Приняв командование Восточным фронтом осенью 1918 года, он заложил основы успешной стратегии ведения Гражданской войны на Волге и на Урале, в конечном итоге позволившей Первой, Третьей и Пятой армиям красных прорваться за Волгу к Уралу и далее в Западную Сибирь.

ПРИМЕЧАНИЯ К ГЛАВЕ ТРЕТЬЕЙ

1. Петров. Роковые годы. С.98.

2. Лебедев. Борьба русской демократии против большевиков. С.22-28.

3. Полковник Галкин исполнял обязанности военного министра, но в виду того, что КОМУЧ считал себя временным правительством, КОМУЧ отказывался именовать членов своего кабинета «министрами» и называл их главами департаментов.

4. Pipes. Р.659.

5. Петров. Куда делось российское золото. Рабочая трибуна (1 и 2 апреля 1993 г.); Smele. White Gold: The Imperial Russian Gold Reserve in the anti-Bolshevik East //Europe-Asia Studies. Vol.46-48 (1994); Ефимкин А. Золото Республики //Дипломатический ежегодник. — Москва, 1995.

6. Stewart. Р.145; Figes. Peasant Russia, Civil War. P.175.

7. Гармица. С.254, цитируемый в: Figes. Peasant Russia, Civil War. P.175.

8. Слово «Комбеды» является сокращением слов «Комитеты бедноты». Они были созданы Лениным в начале лета 1918 года, чтобы вырвать власть в деревне из рук более зажиточных крестьян, чьи симпатии в целом оставались на стороне Временного правительства и партии эсеров.

9. Медведев В. К. Поволжская деревня в период комбедов. — Саратов, 1966.

10. Молтчанофф (Молчанов). Архивная рукопись магнитофонного интервью. КРЭС. С.47.

11. Петров. От Волги до Тихого океана. С.25.

12. Там же. С.27.

13. Там же.

14. Майский. С. 162.

15. Климушкин, Гражданская война на Волге. С.81-82.

16. Там же. С. 198-199.

17. РГВА., Ф4. Оп.1. Д.320.

18. Там же.

19. Петров. От Волги до Тихого океана. С.28.

20. Молчанов. С.63.

21. Петров. От Волги до Тихого океана. С.38.

22. Footman. Civil War in Russia. P. 106.

23. ГАРФ. Ф 144.1. Оп.22. Д.12, 21, 23 и 24.

24. Петров. От Волги до Тихого океана. С.32; Роковые годы. С. 103.

25. Партии конституционных демократов.

26. Rosenberg. Liberals in the Russian Revolution. P.267.

27. Максаков и Турунов. Хроника гражданской войны. С.207-208.

28. Съезд представителей торговли, промышленности и городского домовладения //Собрание сочинений Георгия Гинса. С. 1-2. АФГИР.

29. Там же. С.З.

30. ССК. Т.1.С.123.

31. Там же.

32. Там же. С. 124.

33. Фомин Н. Кооперация и переворот в Сибири //Сибирская кооперация. 1918. № 6-8.

34. Парфёнов. С.60.

35. Керенский был членом партии эсеров. Однако в связи с невозможностью вступления во Всероссийскую Думу в 1912 году от радикальной революционной партии, он предпочёл в неё вступить как трудовик, а не как социал-демократ (меньшевик), считая социал-демократию слишком педантичной и далекой от проблем русского народа.

36. Эйхе. Опрокинутый тыл. С. 18-19.

37. Сибирские огни. № 4 (1923). С.91-92.

38. Там же. С.91.

39. Там же. С.98.

40. Лебедев. Борьба русской демократии против большевиков. С.35-37; Петров. От Волги до Тихого океана. С.34-36.

41. Вырыпаев. Так было.

42. Лебедев. С.34.

43. Петров. От Волги до Тихого океана. С.36.

44. Там же.

45. Лебедев. С.46-47.

46. Fleming. Р.88.

47. Подробности о казанском золотом запасе см.: прим. 5 в Главе 6 и Приложение 1.

48. См.: А. Кладт и Б. Кондратьев, а также Б. Котомкин.

49. Pavliuchenko Sergei. Workers' Protest Movement against War Communism //Vladimir N. Brovkin (ed.). Bolsheviks in Russian Societv. P. 144.

50. Ефимкин. С.234-240.

51. Петров. Роковые годы. С. 107.

52. Там же.

53. Дополнительную информацию об ижевском и воткинском восстаниях см.: Stephen М. Berk. The Class Tragedy of Izhevsk // Урал и Прикамье (1917-1919). M. С. Бернштам, ред. Документы и материалы; Ефимов А. Г. Ижевцы и вот-кинцы; Сапожников П. Ижевское и воткинское восстание; Федичкин Д. И. Воспоминания 1918-1919 г. г. АФГИР.

54. Вацетис. Доклады И. И. Вацетиса В. И. Ленину. С.41-75; Он же. Воспоминания. С.70-79.

55. Лебедев. С.38-43.

56. Вырыпаев. Так было.

57. Петров. Роковые годы. С. 105-106.

58. Там же. С. 107.

59. Mawdsley. Р.66.

60. Директивы командования фронтов армий: 1917-1920. — Москва, 1978. Т.4. С.38, цитируется по: Volkogonov. Trotskv. P. 137.

61. ПСС. Т.50. С. 139.

62. Volkogonov. P. 138.

63. Петров. От Волги до Тихого океана. С.37-38; Тухачевский. С.81.

64. Петров. От Волги до Тихого океана. С.41-42; Вырыпаев. Так было.

65. Meijer, Ed. Trotsky Papers. Vol.1. P. 155-157, цитировано no: Mawdsley. P.67.


 

Глава четвёртая. ГРАЖДАНСКАЯ ВОЙНА ВНУТРИ ГРАЖДАНСКОЙ ВОЙНЫ

1

Захват Казани Народной армией не улучшил отношения между Временным правительством в Омске и КОМУЧ'ем. Омск отказался признать успех правительства КОМУЧ'а. Напротив, по нескольким причинам отчасти связанным с казанской кампанией и отчасти с другими совершенно независимыми обстоятельствами отношения между двумя правительствами ухудшились.

Конфликт между самарским КОМУЧ'ем и Временным правительством начался с самого их основания. В качестве двух основных антибольшевистских правительств, соперничавших за власть восточнее Волги, они были обречены на столкновение. Основанные людьми с разными политическими, экономическими и социальными убеждениями, они не могли избежать этого. Борьба за власть между Сибирской Областной Думой и Временным правительством Сибири также подливала масло в огонь, делая их сотрудничество затруднительным, так как эсеровское большинство в Думе фактически имело больше общего с самарским КОМУЧ'ем, чем с собственным правительством. К примеру, официальный самарский эмиссар в Сибири был аккредитован не при правительстве в Омске, а при Сибирской Областной Думе в Томске. Отношения между двумя правительствами, кроме того, обострялись неосторожными публичными заявлениями и язвительными нападками в прессе по таким вопросам, как массовый «исход» самарских офицеров в Омск, распространением несправедливых методов торговли и попытками обоих правительств расширить свои сферы влияния на периферийные области Урала.

«Исход» офицеров из центральноволжских губерний и районов Урала был в большой степени результатом двух дополняющих друг друга отдельных обстоятельств. Сибирская армия испытывала нехватку в кадровых армейских офицерах и должна была полагаться на первом этапе своего формирования почти исключительно на офицеров из казачьих формирований, военный опыт которых во многом ограничивался службой в составе казачьих кавалерийских частей. В Омске был огромный спрос на квалифицированных офицеров пехоты, артиллерии и инженерных войск и офицеров Генерального штаба для управления растущей Сибирской армией. Губернии центрального района Волги, с другой стороны, не испытывали нехватку в офицерских кадрах. Будучи уверены, что большевистский режим не продлится более нескольких месяцев, многие офицеры бежали из центральной России в города, расположенные на Волге, чтобы переждать события, которые они принимали лишь за временную политическую неудачу.

Хотя большевистская пропаганда громко трубила, что русское офицерство состояло исключительно из аристократов голубых кровей, помещиков и сыновей эксплуатирующих народ богачей, на самом деле это было далеко не так. К 1918 году, русский офицерский корпус стал заметно менее однородным в социальном, экономическом и профессиональном отношении. Военные реформы, последовавшие за русско-японской войной, вызвали приток кандидатов в офицеры из низших сословий русского общества для учебы в военных училищах империи, изменяя в значительной степени социальный состав офицерского корпуса. Первая мировая война ещё более расширила его разнородность, уничтожив гвардейские полки и профессиональную армию. Во время войны десятки тысяч молодых людей оканчивали военные училища, в которых военная подготовка часто длилась менее шести месяцев, и юные выпускники становились офицерами лишь номинально. Их военный опыт был минимален, у них отсутствовало чувство профессионализма и настоящее понятие о чести мундира. Таким образом, офицерский корпус 1918 года в целом не был элитной и однородной силой, которой он был до войны. Революция также подорвала приверженность офицерского корпуса к нейтралитету в политике и к воздержанию от активного участия в политических дискуссиях. Сильный социальный сдвиг, вызванный революцией, вынудил офицеров стать более политизироваными и бескомпромиссными в поисках собственных интересов. Поэтому неудивительно, что большое число политически консервативно настроенных офицеров, подозрительно относившихся к социалистическим мандатам КОМУЧ'а, предпочитали переезжать в Сибирь или, если они уже состояли в Народной армии, дезертировать и бежать в Омск. Доверенные лица Временного правительства Сибири открыто вербовали таких офицеров, обещая им более высокое содержание, лучшие жизненные условия и все блага политического климата, совпадающего с их политическими убеждениями (1). В результате происходила постоянная утечка живой силы, подпитывавшая негодование КОМУЧ'а против Временного правительства Сибири.

Попытка Временного правительства Сибири аннексировать уральский регион также стала предметом раздора. Отгороженные от Красной армии чехословацкими и народно-армейскими формированиями на Волге сибиряки проникли в район среднего Урала тайно, провозгласив его автономной областью, управляемой Временным правительством Сибири. КОМУЧ ответил захватом сибирских грузов, двигавшихся на запад в европейскую часть России. Вскоре возникла всеобщая таможенная война, приведшая к почти полной остановке торговли между Сибирью и восточной частью европейской России. Омск прекратил поставки зерна, а Самара в свою очередь наложила эмбарго на ввоз сибирского железа и промышленных товаров (2). К середине августа оба правительства практически были в состоянии войны, по существу «гражданской войны внутри гражданской войны» (3).

Возрастание враждебности между Самарой и Омском имело свои истоки в поведении обоих правительств. С ежедневным ухудшением военного положения на казанско-симбирском участке фронта КОМУЧ настаивал на отправке Омском сибирских войск для укрепления своей ненадежной обороны. В ответ на это Временное правительство Сибири преднамеренно медлило, не давая никаких разумных объяснений своим проволочкам. Более проницательные сибирские руководители инстинктивно понимали, что срочная отправка подкрепления была в интересах омского правительства. Нужно было держать антибольшевистский оборонительный фронт как можно дальше от центра и районов, находящихся в глубине Сибири; но враждебные эмоции пересиливали все попытки разумных действий.

С самого начала, Временное правительство Сибири смотрело на КОМУЧ, как на некомпетентное и неудачное социалистическое образование, в их глазах почти такое же беспринципное, как большевистский режим в Москве. Отношение КОМУЧ'а к буржуазии и к военным, его политика в области земельной реформы, его закоснелая узкопартийная настроенность, его неготовность идти на компромисс и отказ убрать красный флаг, развевавшийся над его штаб-квартирой, приводили буквально в бешенство консервативные круги и либеральную интеллигенцию. Даже генерал В. Г. Болдырев, умеренно настроенный военный, относившийся с симпатией ко многим политическим мероприятиям эсеров, позволил себе высказаться нетактично, заявив, что Омск преднамеренно придерживает сибирские войска для свержения правительства КОМУЧ'а (4).

КОМУЧ тоже был настроен конфронтационно. С его точки зрения, руководство в Омске было реакционным, состоявшим из монархистов, настроенных против любой реформы в пользу крестьян и рабочих. Оно отказывалось признавать, что в Омске можно было найти кадетских политических деятелей и либерально настроенных руководителей, которых можно было бы призвать к созданию более тесного единства в борьбе против большевиков. Чтобы сделать это, руководству КОМУЧ'а пришлось бы сбавить тон риторики и умерить свой однопартийный настрой, т. е. отступить от позиций 1917 года. Однако эсеры не смогли это сделать ив 1918 году.

Разрыв между двумя правительствами заходил дальше разногласий в политике. Он также был результатом борьбы за власть, причём каждое правительство пыталось продемонстрировать свою легитимность на право руководить антибольшевистским движением восточнее Волги. Для достижения первенства они постоянно обменивались оскорблениями, двигаясь всё дальше и дальше в разные стороны, КОМУЧ налево, а Временное правительство Сибири направо. К середине августа их ссора начинала наносить серьёзный вред усилиям в борьбе с большевиками в Поволжье, на Урале и в Сибири.

Эсеровские депутаты Учредительного Собрания, прибывавшие в Самару, требовали более строгой приверженности основным принципам эсеровской партии, напоминая всем, что эсеры являются единственными истинными наследниками политической власти в России в силу их большинства во Всероссийском Учредительном Собрании. Опьянённый первоначальными успехами Народной армии и захватом золота, лежавшего в подвалах Самарского Государственного банка, КОМУЧ не стеснялся делать оскорбительные замечания в прессе и официальных сообщениях, забывая, что его интересы были значительно подорваны событиями на фронте. Ещё много недель должно были пройти до публикации враждебной «черновской грамоты», но политическое направление Самары уже выкристаллизовалось в бескомпромиссную позицию в отношении Омска.

Омск тоже было за что винить. 11-го августа Временное правительство сумело сформировать Административный Совет, который так и не начал действовать во время правления Западносибирского комиссариата. Будучи исполнительным органом, подчинённым Совету министров, Административный совет состоял из глав важнейших министерств под председательством двуличного министра финансов Ивана Михайлова. Совет должен был координировать все действия правительства, но его настоящая цель состояла в том, чтобы позволить умеренным и правым членам Совета министров обходить своих левых коллег, поскольку состав Административного совета был намного правее Совета министров (5). Борьба Временного правительства Сибири с Областной Думой тоже росла с каждым днём. 20-го августа, обеспокоенный отсутствием прогресса по таким узко-партийным вопросам, как будущее местонахождение правительства, допущение политически более разнообразного состава думы и предоставление независимости военным, Председатель Совета министров Вологодский объявил перерыв в заседании думы до 10-го сентября (6). Но это не было её финалом. В конце августа Председатель Думы сделал ещё одну отчаянную и жалкую попытку вытеснить Совет министров, но попытка привела к обратным результатам, навсегда удаляя Областную Думу от серьёзного влияния на внутреннюю политику Сибири. Решающим ударом было увольнение генерала Гришина-Алмазова, командующего Сибирской армией. На банкете в честь русских и союзных офицеров в Челябинске в конце августа, Гришин-Алмазов, будучи в лёгком подпитии, допустил серьёзное нарушение дипломатического этикета в своём приветственном слове, ставя под сомнение преимущества интервенции союзников. Союзники выразили протест, и Вологодский, у которого уже было предвзятое мнение о Гришине-Алмазове, благодаря злословию в его адрес в Кабинете министров, уволил Гришина-Алмазова и заменил его Ивановым-Риновым, вновь произведённым казачьим генералом сомнительной репутации, являвшимся на самом деле полицейским полковником, недавно избранным атаманом Си-

бирского казачьего войска (7). Гришин-Алмазов был слишком консервативен для левых членов кабинета, Патушинского и Шатилова, и непреклонным центристом для право-настроенных руководителей в армии. Для офицеров того периода он был, бесспорно, умеренным в сравнении с Ивановым-Риновым, который оказался закоренелым реакционером. Первым делом Иванов-Ринов восстановил ношение погон и прочих традиционных военных отличительных знаков, которые многие более либеральные офицеры считали неуместными, в виду того, что большая часть населения продолжала относиться недоброжелательно к военным (8). Перемена была не только косметической. Приказы Иванова-Ринова также показали, что он руководствовался более жёсткой военной философией, дающей армии широкую свободу в обращении с гражданским населением. Назначение Иванова-Ринова было последней каплей в чаше без того уже испорченных отношений между Омском и Самарой.

Такое состояние дел не могло продолжаться долго. Мысль, что разрыв разрешится сам собой, была совершенно ошибочна, так как играла на руку Москве, серьёзно ослабляя всё антибольшевистское движение. Чтобы изменить это положение, Самара и Омск должны были как-то помириться и создать объединённый фронт, или терпеть последствия своего раздора.

Чехословацкое командование первым признало необходимость объединения усилий в борьбе против большевиков. Чехи проливали кровь на Волге, на Урале и в Сибири с 26-го мая, и их боеспособность начинала слабеть, отрицательно сказываясь на их моральном и физическом состоянии. Растянутый на расстояние, превышающее несколько тысяч километров, Чехословацкий легион начал уставать от постоянных недоразумений с различными местными вечно пререкавшимися правительствами в Самаре, Екатеринбурге, Омске, Иркутске, Чите и Владивостоке, причём каждое из них было со своим явно отличным политическим лицом и различными взглядами на ведение войны. Взамен всех их легион хотел иметь одно антибольшевистское Всероссийское правительство для руководства войной (9). В начале августа Чехословацкий национальный конгресс представил Самаре и Омску жёсткий меморандум, выразивший его недовольство и призывавший к немедленному формированию объединённого правительства. Заключение меморандума гласило: «Три месяца постоянных боёв привели чехословаков к физическому истощению, и они естественно задают себе вопрос: что произойдёт в будущем? Почему по истечении трёх месяцев русские делают так мало для формирования собственных организаций? Вместо образования национального правительства мы наблюдаем раздоры в разных частях России... Политическая ситуация настоятельно требует формирования центрального правительства» (10).

Союзники также были расстроены отсутствием сплочённости среди различных русских антибольшевистских правительственных группировок, особенно между Временным правительством Сибири и КОМУЧ'ем. Их отношение к русским правительствам не было одинаковым. К примеру, британцы отдавали определённое предпочтение Временному правительству Сибири, т. к., мало верили самарским социалистам, а французы старались избегать предпочтений. Японцы без всякого стыда поддерживали читинское правительство атамана Семёнова потому, что их интересы были сконцентрированы исключительно в Восточной Сибири (11), а американцы, придерживаясь строгого толкования приказа президента Вильсона, старались избегать даже самых несуразных конфликтных случаев во имя беспристрастия. Но, несмотря на расхождения, представители всех четырёх наций предпочли бы работать с объединённым антибольшевистским правительством, чем с большим числом ссорящихся гражданских и военных организаций, часто пользующихся сомнительной репутацией. Особенно англичане и французы хотели объединения всех разрозненных русских правительств для установления действующего Восточного фронта против Германии. Британские и французские офицеры, прикомандированные к правительствам в Самаре и Омске, говорили об этом открыто, причём даже угрожали прекращением помощи в случае, если объединение не будет достигнуто в скором времени (12).

Офицеры Народной армии также добивались объединения и не стеснялись оказывать давление на правительство КОМУЧ'а. Как и чехословаки, многие из них участвовали в боях с первых дней самарского восстания и тоже начинали уставать. Они знали лучше всех, что без свежих войск из Сибири Поволжский фронт через какое то время потерпит полный крах. Многие старшие офицеры искренно верили в необходимость создания коалиционного правительства и хотели, чтобы это произошло как можно скорей. К концу лета даже полковник Каппель, всеми силами старавшийся не вмешиваться

в политику, был настолько раздражён постоянным принижением омского правительства и офицерства в целом, что чувствовал себя обязанным заявить руководству КОМУЧ'а, чтобы оно прекратило нападки в прессе на офицеров, напоминая ему, что благополучие КОМУЧ'а зависит всецело от офицеров, командующих войсками Народной армии на фронте (13). Некоторые наблюдатели считали заявление Каппеля скрытым ультиматумом КОМУЧ'у, заключавшимся в том, что он и многие офицеры могут отказаться от службы в Народной армии, если объединение не будет успешно реализовано (14).

Предыдущие попытки объединения не дали удовлетворительных результатов. Совещание, созванное в июле в Челябинске, закончилось взаимным ожесточением и взаимными упрёками. Представители КОМУЧ'а, не теряя времени, объявили, что их правительство обладает исключительным правом формирования Всероссийского правительства в силу наличия эсеровского большинства в Учредительном Собрании, избранном в январе 1918 года. Сибиряки, размахивая знаменем сибирского областничества, отказывались иметь что-либо общее с правительством, угрожавшим нарушить их произвольно взятый суверенитет (15). Вместо улучшения отношений совещание вызвало ещё более бурный поток взаимных обвинений и отложило объединение ещё на два месяца, позволив Красной армии увеличить свою мощь и занятую ею территорию.

Второе совещание состоялось опять в Челябинске в конце августа, и на сей раз достигло небольшого успеха. Более представительная, чем предыдущая конференция, и очищенная от воинственных сторонников более «жёсткой» линии, она включала представителей других региональных правительств, а также всех доступных в то время членов Учредительного Собрания. Работая в более свободной обстановке, делегаты второго совещания постепенно выработали ряд соглашений, позволивших КОМУЧ'у отказаться от своей позиции, согласно которой лишь он один считал себя вправе формировать Всероссийское правительство. Совещание также уменьшило враждебность Временного правительства Сибири в отношении участия в совместной коалиции с социалистами. Прорыв был достаточно убедительным, чтобы призвать небольшевистскую Россию к созыву государственной конференции в сентябре. Были некоторые разногласия относительно того, кто должен быть на неё приглашён.

КОМУЧ настаивал на участии всех антибольшевистских политических партий, включая группировки национальных меньшинств, а сибиряки предпочитали более ограниченное представительство, которое исключало национальные группировки из татар, башкир, киргизов и других народностей Сибири. В конце концов, союзные и чехословацкие представители на конференции уладили спор. Они подтвердили, что предпочитают по возможности самое широкое представительство в интересах предоставления вновь созданному правительству широчайшего признания его законности. Сибиряки уступили, и вопрос был решён в пользу КОМУЧ'а (16).

Решение урегулировать свои разногласия и созвать государственную объединительную конференцию приобрело силу по разным причинам в конце августа. Ненадёжность военной обстановки на Поволжском фронте несомненно побудило КОМУЧ занять более непредвзятую и сговорчивую позицию в отношении формирования объединённого Всероссийского правительства. Омск тоже изменил свою позицию. С приближением войны к Уралу Омск более не мог чувствовать себя спокойно в своей изоляции от восточной части европейской России. Но наибольшее влияние на улучшение отношений Омска с Самарой было вызвано давлением умеренной политической группировки, выступавшей за объединение — Союзом Возрождения.

Союз Возрождения был основан в Москве ранней весной 1918 года как подпольная антибольшевистская организация. Она исходила из решения кадетов выйти за пределы собственной партии. Ставилась цель организовать широкий межпартийный социальный и политический фронт для оказания помощи силам, воюющим против большевиков, поощрять помощь союзников и облегчить формирование объединённого Всероссийского правительства (17). В состав организации входили кадеты, правые эсеры, народные социалисты и позднее даже несколько меньшевиков. Её руководителями в Самаре и Омске были А.Аргунов, Н.Д.Авксентьев, Л. Кроль и генерал В. Г. Болдырев. Союз настаивал на сохранении политических, социальных и экономических достижений Февральской революции и предусматривал формирование на время Гражданской войны временного правительства, управляемого Директорией из трёх-пяти человек, представляющих коалицию различных партий.

Летом 1918 года Авксеньтьев, Аргунов и Кроль ездили в Самару и в Омск для поддержания объединительной программы Союза. Говоря словами эмигрантского историка С. П. Мельгунова, они действовали как «полузаговорщики в недрах своих партий» (18). Несмотря на значительную враждебность со стороны и КОМУЧ'а и Временного правительства Сибири, они значительно рассеяли существовавшие опасения и к середине августа заложили крепкую основу для более всестороннего обсуждения вопросов, стоявших перед обоими правительствами. Они определили круг рассматриваемых вопросов; ознакомили всех с дискуссией о директории и диктатуре, и вырвали жало из эмоциональных дебатов относительно законности Учредительного Собрания, избранного в январе 1918 года. Они спорили, устраивали пресс-конференции, писали дискуссионные статьи и устраивали конфиденциальные встречи с главными сторонниками обеих ориентации. Без их усилий второе совещание в Челябинске не только никогда бы не началось, но и никогда бы не окончилось успешно при большинстве голосов, поданных за созыв Государственного Совещания в Уфе.

2

Первое заседание долгожданного Государственного Совещания в Уфе началось в шесть часов вечера 8-го сентября 1918 года. В городе развевались трехцветные русские флаги, а крупные плакаты «в честь великой, единой и свободной России и Учредительного Собрания» призывали к объединению и продолжению борьбы против большевистской власти. Настроение было праздничным и политическая атмосфера обнадеживающей (19). В качестве председателя Н.Д. Авксентьев открыл совещание следующим уверенным заявлением: «Все мы собрались с одной целью — с целью создать, наконец, из тех разбросанных обломков, в которые превратилась наша Родина, снова одно могучее, свободное Российское государство» (20).

Почти каждая политическая партия и региональное правительство, находившиеся в оппозиции к большевистскому режиму в Москве, направили своих делегатов — число которых, согласно многим обозревателям, приближалось к двумстам (21). Красочное сборище включало представителей мусульманского национального правительства, тюркско-татарского правительства России и Сибири, башкирского правительства, киргизского правительства, областного правительства Урала, туркестанского временного правительства, правительств оренбургских, уральских, иркутских и енисейских казачьих войск и, разумеется, правительства КОМУЧ'а. Присутствовали также делегации от Союза земств и Учредительного Собрания, причём последнее фактически имело двойное представительство через КОМУЧ и свою собственную делегацию. Присутствовали также представители союзных правительств и Чехословацкого Национального Совета.

В первые дни совещания отсутствовали делегаты от Временного правительства Сибири — они прибыли только 12-го сентября. Их задержка была вызвана отсутствием в Омске Председателя Совета министров Вологодского, уехавшего на Дальний Восток. По свидетельству Гинса, сопровождавшего его до Харбина и Владивостока, Вологодский поехал туда, чтобы убедить Петра Дербера во Владивостоке и генерала Хорвата в Харбине признать омское правительство в качестве законного правительства всей Сибири (22). Некоторые историки утверждали, что действительная причина той поездки на восток состояла в получении от союзных представителей во Владивостоке признания Временного правительства Сибири в качестве единственного суверенного правительства всей России (23). Если это действительно было его целью, Вологодский потерпел жалкое фиаско, поскольку союзники предпочли передать урегулирование данного вопроса Уфимскому Государственному Совещанию. Более вероятной целью поездки Вологодского было получение им заверения Дербера, что он не направит делегатов на Уфимское Государственное Совещание от владивостокского правительства, в котором доминировали эсеры. Остатки правительства Дербера во Владивостоке состояли из членов Временного правительства автономной Сибири, бежавших туда, когда большевики захватили Западную Сибирь в январе 1918 года. Для многих эсеров и их сторонников в Сибири, оно являлось законным соперником омского правительства. Следовательно, у Вологодского были основания предпринять поездку для укрепления власти своего правительства в Сибири до открытия Государственного Совещания в Уфе. Областная дума, в которой господствовали эсеры, также направила эмиссаров к Дерберу, но они так и не прибыли во Владивосток, так как были арестованы по приказу сибирского Временного правительства. В то время как попытка думы завоевать поддержку Дербера окончилась провалом, попытка Вологодского завершилась оглушительным успехом. Вологодский привёл областное правительство Дербера в сферу Временного правительства Сибири, а также получил поддержку Генерала Хорвата. Но для Уфимского Государственного Совещания поездка Вологодского являлась вызывавшей раздражение задержкой, замедлением работы совещания в ожидании приезда сибирской делегации.

У большинства делегатов не было никаких иллюзий о том, что надо было достичь на совещании. Короче говоря, они знали, что не смогут покинуть Уфу, не сформировав объединённое правительство. Подавляющее их большинство даже не были серьёзно озабочены тем, в какой форме вновь сформированное правительство будет выполнять свои функции — как военная диктатура, Директория из , трёх-пяти человек, или в какой-нибудь иной форме, например в виде совета министров. Большинство делегатов уже приняли решение, что не будут спорить о мелочах по этому поводу. Вопрос был не в том, как правительство будет функционировать, а перед кем оно будет ответственно в выработке политики и исполнении своих административных обязанностей. Следовательно, главный вопрос состоял в том, будет ли вновь созданное правительство совершенно независимым в своих действиях или будет подотчётным более высокой представительной власти, правомочной проводить законы и увольнять правительство по своему усмотрению.

Каждая делегация имела возможность обратиться к совещанию, причём большинство это сделало через своих старших представителей в согласительной комиссии, назначенной для изложения взглядов каждой делегации. У всех были свои предложения. Превалировали шесть различных по содержанию концепций. Представляя разнообразный политический спектр взглядов от левых и до правых, эти точки зрения включали позиции КОМУЧ'а и левых эсеров, Союза Возрождения, правого крыла эсеров, народных социалистов, кадетов и Временного правительства Сибири. Так или иначе, все шесть точек зрения касались вопроса, будет ли Учредительное Собрание, избранное в январе 1918 года, считаться основной властью Всероссийского правительства.

Официальная позиция КОМУЧ'а и партии эсеров была представлена В. К. Вольским, председателем КОМУЧ'а, наблюдавшим за правильностью подсчёта поданных голосов. Близко следуя взглядам своего собственного правительства и взглядам большинства партии эсеров, Вольский объявил, что Всероссийское правительство должно быть ответственно перед Учредительным Собранием первого состава, избранного в январе 1918 года. Однако он предложил усовершенствование, заявив, что, не имея возможности собрать кворум Учредительного Собрания во время гражданской войны, надо взамен создать новый орган, Съезд членов Учредительного Собрания. Для не эсеровских делегатов усовершенствование Вольского было не более, чем неуклюжей попыткой сохранить контроль над новым правительством в руках эсеровской партии в силу её большинства на совещании и в Учредительном Собрании.

Партия эсеров никогда не была тесно сплочённой политической организацией. В ней всегда были свои правые и левые, и свои красочные конфликтные истории. То же самое произошло на Уфимском Совещании. Представляя правое крыло партии, П. Павлов и Е. Лазарев, с самого начала выступавшие против КОМУЧ'а за его доктринёрское отношение к коалиции, открыто заявили, что их фракция считает создание коалиции с несоциалистическими политическими группировками более важным делом, чем вопрос о строгой приверженности партии к Учредительному Собранию как высшей власти. Они советовали совещанию игнорировать сильно политизированный вопрос об Учредительном Собрании, а вместо этого начать работать над созданием коалиционного правительства, в котором все группировки, включая промышленников и буржуазию, будут поддерживать борьбу против большевиков (24).

Предложение народных социалистов, представленное Ф.З. Чам-буловым, было более радикальным. Оно утверждало, причём с некоторой степенью достоверности, что Учредительное Собрание, избранное в январе 1918 года, давно потеряло свою уместность и также как монархия, смещённая революцией, теперь являлось покойником, похороненным событиями Гражданской войны. Оно рекомендовало прекратить дискуссию на тему об Учредительном Собрании и взамен предложило делегатам Государственного Совещания принять на себя совещательную ответственность по проверке работы правительства во время периодических съездов, заранее запланированных для этой цели. Это предложение пользовалось популярностью у казачьих делегатов и у некоторых мусульманских правительств, стремившихся увеличить свой суверенитет.

Позиция кадетов была противоречивой. Предложение Льва Кроля, бывшего одновременно членом партии кадетов и Союза Возрождения, поддерживало официальную точку зрения кадетов, согласно которой военная диктатура — лучший способ борьбы с большевизмом. В то же время предложение от кадетов включало его личное мнение, что коалиционное правительство с социалистами могло привести к более быстрому формированию нового правительства. В качестве одного из наиболее прагматичных политических деятелей, присутствовавших на конференции, совершившего многомесячные поездки по губерниям средней Волги и Сибири, пытаясь сблизить противодействующие стороны, Кроль разрешил этот конфликт взглядов необычным образом. Несмотря на то, что военная диктатура действительно была более желательна, он лично не был против коалиционной Директории, считая его более приемлемой, поскольку в то время в антибольшевистской России не было человека, обладавшего достаточным престижем, чтобы принять на себя бремя верховной власти (25).

Как и ожидалось, позиция Временного правительства Сибири являлась полной противоположностью позиции КОМУЧ'а и делегатов Учредительного Собрания. В. В. Сапожников и И. И. Серебренников были инструктированы своим правительством (хотя неизвестно, исходили ли эти инструкции от Совета министров или от более консервативного административного совета) настаивать на формировании Всероссийского правительства, которое бы не было ответственно ни перед каким другим органом политической власти. В этой позиции не было ничего нового. Она являлась позицией, занимаемой более консервативными членами Временного правительства Сибири с первого дня его основания. В борьбе с Сибирской Областной Думой Сибирскому правительству приходилось маскировать эту позицию, но теперь, когда политические ставки увеличились, ему пришлось официально занести в протокол совещания, что сибиряки не войдут в коалиционное правительство, контролируемое Учредительным Собранием с социалистическим большинством. В попытке завоевать поддержку региональных правительств, Сапожникову и Серебренникову также были даны указания настаивать на необходимости предоставления региональным правительствам большей свободы действий в рамках Всероссийского правительства. Сибирские делегаты следовали этим инструкциям до последней буквы, поддерживая консервативные взгляды своих омских коллег (26).

Не удивительно, что совещание раскололось на два противостоящих блока по вопросу Учредительного Собрания — один во главе с КОМУЧ'ем, а другой — с Временным правительством Сибири. Чтобы выйти из тупика, нужен был компромисс, и он к счастью был найден в рекомендации Союза Возрождения, представленной генералом В. Г. Болдыревым. Состоявший из умеренных эсеров и кадетов, союз сыграл важную роль в организации совещания и теперь, когда дело зашло так далеко, он не хотел терять свои позиции без попытки сблизить оба блока. Предложение Болдырева заключалось в том, что Всероссийское правительство, сформированное совещанием, должно быть ответственным перед Учредительным Собранием первого состава, однако не в период, следующий сразу после создания Всероссийского правительства. Преимущество данного предложения было в том, что оно давало делегатам выбор голосовать за дату, отличную от января 1918 года, для установления власти Учредительного Собрания. В конечном итоге это предложение было решительной альтернативой для разрешения тупиковой ситуации. Предложение Болдырева не было принято сразу, поскольку ни одна из сторон не желала пойти на быстрый компромисс. Получив большинство голосов на Уфимском Государственном Совещании и в Учредительном Собрании, КОМУЧ не был готов отказаться от своей позиции во имя объединения. Сибиряки тоже продолжали твердо стоять на своём, несмотря на давление со стороны Сибирской Областной Думы. Кризис продолжался до 23-го сентября включительно и был наконец разрешён, не благодаря каким-то немедленным подлинным переменам в мышлении обеих делегаций, а благодаря событиям на фронте и в Омске.

8-го сентября Красная армия начала тщательно подготовленное наступление вдоль пятисоткилометрового фронта от Казани на севере до Сенгилея, небольшого городка к югу от Симбирска. Казань была эвакуирована в тот же день, и 5-я красная армия вошла в неё 10-го сентября. К югу от Казани 1-я армия Тухачевского заняла Симбирск 12-го сентября, осуществив глубокий прорыв на восток (27). Угрожающий прорыв создал критическое положение, забив железнодорожные пути и дорогу для отхода на восток нескончаемым потоком беженцев, отрядами Народной армии и Чехословацкого легиона, военным оборудованием и личным транспортом.

Вести о неудачах на Волге достигли Уфы 14-го сентября, вначале вызвав недоверие, а затем панику. Потеря Казани и Симбирска показали даже непосвященным, что весь фронт в районе центральной Волги мог развалиться в течение нескольких недель, если наступающая Красная армия не будет остановлена немедленно. Пользуясь неожиданным осложнением на фронте, чехословацкие наблюдатели на совещании начали открыто требовать создания Всероссийского правительства. Майор Богдан Павлу, старший представитель Чехословацкого Национального Совета на совещании, грубо известил делегатов, что если они не сформируют объединённое правительство, части легиона в районе Волги уйдут за пределы своих оборонительных позиций и отступят на восток (28). Для умиротворения чехословаков и обеспечения военной помощи из Сибири, КОМУЧ'у пришлось изменить свою непримиримую позицию и стать более гибким. Альтернативой этому было бы невыполнимое решение противостоять Красной армии без сибирской помощи, что КОМУЧ явно не мог сделать, продолжая надеяться на победу. Решение совершить полный поворот было нелёгким, поскольку твердолобые делегаты-эсеры продолжали выступать против любого компромисса. Предложения стоять на своём стали особенно настойчивыми после прибытия в Самару в середине сентября Виктора Чернова, Председателя Учредительного Собрания и потрясающе наивного, но пылкого лидера партии эсеров. Однако эта позиция не была лишена своей внутренней логики. Подталкиваемые правой фракцией партии, в частности «бабушкой» русской революции Е. Н. Брешко-Брешковской, и деморализованные неудачами на фронте, делегаты-эсеры медленно двигались в направлении правого крыла партии к её более гибкой платформе, стремившейся к образованию коалиции с Временным правительством Сибири. В действительности другого варианта не было. Компромисс был единственным выходом у эсеров для сохранения минимума своего влияния в будущем Всероссийском правительстве, сформированном в результате Уфимского Государственного Совещания.

Сибиряки тоже внезапно обнаружили, что их позиция становится слабее. 23-го сентября тело И.П.Новосёлова, члена эсеровской партии в правительстве Дербера, прибывшего в Западную Сибирь навестить семью, было обнаружено в предместьях Омска. Двумя днями раньше он был зарублен насмерть казачьими патрульными омского гарнизона. Этот жестокий и ужасный инцидент привёл сибирских делегатов в сильное смущение. Смерть Новосёлова была результатом изнурительной и ожесточённой борьбы, происходившей в Омске во время отсутствия Вологодского, между административным советом, возглавляемым И. А. Михайловым, и Сибирской Областной Думой с господствовавшими в ней эсерами и возглавлявшейся И. А. Якушевым. Многие делегаты были на стороне думы и рассматривали этот инцидент как новый случай гражданского и военного беззакония в политике Сибирского Временного правительства. Всегда питавшие тёплые чувства к эсерам, чехословаки были настолько раздражены жестокостью инцидента, что предложили арестовать административный совет. Принимая все обстоятельства во внимание, позиция, занятая на Совещании Временным правительством Сибири внезапно стала такой же ненадёжной, как позиция КОМУЧ'а. Критикуемые в прессе и на конференции, делегаты Временного правительства Сибири теперь были вынуждены искать компромисс, чтобы положить конец крайне вредной огласке, вызванной инцидентом с Новосёловым (29).

«Дело Новосёлова» продолжает быть одним из прискорбных инцидентов в истории Гражданской войны в России, не поддающихся полному объяснению. Основывая свой анализ этого дела на официальном докладе административного совета, Гинс настаивает, что Новосёлов стал жертвой «незрелой» попытки Председателя Областной Думы И. А. Якушева создать численный перевес в пользу эсеров в совете министров сибирского правительства во время отсутствия в Омске союзников Михайлова. Гинс утверждает, что, включая Новосёлова в кворум административного совета, Якушев надеялся восстановить политическое первенство Сибирской Областной Думы, положить конец административному совету и дать новые инструкции делегатам Сибирского Временного правительства на Уфимском Совещании для того, чтобы признать Учредительное Собрание, избранное в январе 1918 года, в качестве верховной власти Всероссийского правительства. Если это действительно было так, то попытка имела обратный эффект. Без ведома правительства, полковник Волков, начальник омского гарнизона, по собственной инициативе оставил Новосёлова на милость казаков и их свирепого командира есаула И. Красильникова (30).

Павел Доценко, активный эсеровский работник в Западной Сибири, объясняет инцидент с Новоселовым иначе. Согласно нему, Михайлов старался совсем прикрыть Сибирскую Областную Думу и превратить административный совет из чисто административного органа в орган с широкими законодательными полномочиями. Возможность сделать это появилась во время отсутствия Вологодского и двух других членов совета министров. В отсутствие кворума в совете министров, административный совет имел право осуществлять все свои полномочия, включая право временно приостанавливать работу думы. Согласно Доценко, Якушев пытался это лишь предупредить. К сожалению, он не был политически равным ловкому Михайлову, который решил ликвидировать вновь восстановленный кворум, и под угрозой смертной казни предоставил всем эсеровским членам правительства возможность подписать свою письменную отставку. Шатилов и Крутовский подписали и были немедленно освобождены. Новосёлов отказался и был жестоко убит (31).

Бесполезно пытаться определить, чьё объяснение более правдиво. Специальная комиссия, назначенная правительством для «расследования инцидента и определения вины лиц, связанных с ним» (32), не приняла никаких мер. Частные наблюдатели неизменно становились на ту или иную сторону в зависимости от того, с кем были их симпатии — с право-настроенными во Временном правительстве Сибири или с социалистами в Сибирской Областной Думе. Вероятно, оба объяснения были отчасти верными, однако главное заключалось не в самом инциденте, а в бессмысленных махинациях Якушева и Михайлова в борьбе за симпатии антибольшевистских сил в Сибири и восточной части России. Несмотря на всю жестокость и отвратительность, «дело Новосёлова» было лишь симптомом значительно более злокачественной болезни, сковавшей КОМУЧ и Временное правительство Сибири летом и осенью 1918 года. Дом, который они строили, горел, но никто не пытался спасти его. Ни один антибольшевистский руководитель в Восточной России и в Сибири не обладал достаточным мужеством, чтобы встать и сказать: «Хватит, надо прекратить вражду и объединить все усилия для спасения нашего общего дома». Вместо этого, болтливые русские политики продолжали спорить о том, какая из конкурирующих политических партий действительно имеет право возглавить новое правительство.

Двадцать третьего сентября, когда почва уже уходила из-под ног после пятнадцати дней споров, КОМУЧ и Временное правительство Сибири, наконец, приняли совместное решение. Оформленное по предложению генерала Болдырева, оно предусматривало, что всероссийское правительство, основанное на Уфимском Государственном Совещании, не будет ответственно «никому и ничему до 1-го января 1919 года». В этот день в присутствии 250-ти членов из «старого» Учредительного Собрания, вновь созданное Всероссийское правительство должно было признать Учредительное Собрание, избранное в январе 1918 года во всех районах, освобождённых от большевиков. В случае, если указанные 250 членов не будут налицо 1-го января 1919 года, передача власти должна была быть отложена до 1-го февраля 1919 года, но только если 170 из «первоначальных» членов собрались бы в этот день (33). Как проницательно заметил один западный историк, обе стороны несомненно считали, что большевики не продержатся дольше января 1919 года (34).

Нерешёнными оставались ещё три основных вопроса: 1 — основание комитета, ответственного за созыв Учредительного Собрания, 2 — соглашение о действующей структуре правительства и 3 — избрание его руководящего состава. Первые два вопроса не представляли серьёзной проблемы, поскольку и КОМУЧ и Временное правительство Сибири уже согласились с идеей Директории. Последний вопрос разжёг обоюдную враждебность обеих сторон; но после нескольких часов дополнительных переговоров было выработано соглашение, неохотно принятое обеими сторонами. Итак, ранним утром 24-го сентября в Уфе было сформировано новое правительство, названное Всероссийским Временным правительством. Оно состояло из Директории в составе пяти членов: двух умеренных эсеров и членов Союза Возрождения — Н.Д.Авксентьева и В.М. Зензинова (Зензинов заменил Н.В.Чайковского, который предпочёл остаться во главе архангельского антибольшевистского правительства в северной России), одного кадета и члена Союза Возрождения — В.А.Виноградова (заменившего Н.И.Астрова, отказавшегося работать в составе Директории), одного независимого члена с кадетским уклоном — П. В. Вологодского и одного беспартийного члена Союза возрождения — генерала В.Г.Болдырева, единственного из пяти членов Директории, избранного единогласно (35).

Вологодский, разумеется, был председателем Совета министров Временного правительства Сибири, а Авксентьев — председателем Уфимского Государственного Совещания, а также членом кабинета Керенского в 1917 году. Остальные трое тоже не были неизвестными фигурами в русской и сибирской политике. Как группа они по своим политическим убеждениям были явно ближе к омскому правительству, в котором доминировали кадеты, чем к Самаре и Томску, где господствовали эсеры. Авксентьев и Зензинов принадлежали к правой фракции эсеровской партии и склонны были примыкать к левому крылу кадетской партии и к Союзу Возрождения. Правые круги в Омске были иного мнения о составе Директории. С их точки. зрения, новое Всероссийское правительство ещё полностью не смыло с себя проклятие, наложенное на Россию октябрьским свержением Временного правительства; кроме того, Всероссийское правительство не давало никаких заверений, что оно будет действовать решительно против большевизма. Критика Астрова по последнему вопросу особенно вызвала недовольство кадетов. В письме, в котором он отказался дать согласие на свое избрание, Астров выступил с обвинением, что Директория, состоящая не из трёх членов, как было вначале задумано в дискуссиях Союза возрождения в Москве, а из пяти, привела бы к спорам и колебаниям вместо решительных действий по поводу ведения войны (36). Назначение Директории, состоящей из пяти членов, было не по вкусу тем, кто хотел создать сильное централизованное правительство. Большинству эсеров также не нравился состав Директории. Их вспыльчивый вождь Виктор Чернов был особенно возмущён, что его коллеги на Уфимском Совещании одобрили выбор Зензинова, которого он считал более расположенным к программе Союза Возрождения, чем к программе партии эсеров. Чернов был убеждён, что в том виде, как она была учреждена, Директория просто являлась «закамуфлированным полустанком на пути к диктатуре» (37). Никто не был доволен Директорией, ни эсеры, ни кадеты. Она была создана под давлением внешних обстоятельств, а не в результате попытки достичь понимания, каким образом лучше всего сформировать мощное антибольшевистское правительство. Следовательно, наиважнейший вопрос состоял в том, устоит ли оно перед военной диктатурой, или будет свергнуто, как в своё время была свергнута в 1795 году французская Директория, состоявшая из пяти членов.

3

Уфимское Государственное Совещание завершилось серией торжественных государственных банкетов, празднеств и хвалебных речей в честь Директории и нового Всероссийского Временного правительства. Однако, под внешним, праздничным настроением скрывались терзающие вопросы и серьёзные сомнения в успехе достигнутого компромисса. Политические и военные задачи, стоявшие перед Директорией были громадными. Новому руководству предстояло выбрать новое место для резиденции правительства, достичь соглашения о передаче правительственных обязанностей, назначить кабинет, приемлемый как левым, так и правым политическим группировкам, создать эффективную правительственную структуру, и сформировать армию, способную противостоять красным силам, сосредоточенным в центральном районе Волги. Всё это должно было быть сделано без задержки и наперекор значительным препятствиям, вызванным политической борьбой между твердолобыми эсеровскими защитниками «старого» Учредительного Собрания и упрямыми сторонниками военной диктатуры, растущим вмешательством чехов и союзников, возрастающей анархией в городе и деревне, распространяющимися слухами о государственном перевороте, и ухудшением военного положения на фронте. Решающий вопрос был в том, удастся или нет Директории, состоящей из пяти членов, справиться с этими задачами.

Первая задача Директории заключалась в установлении постоянного местопребывания для нового правительства. Все пять членов Директории согласились с невозможностью оставаться в Уфе (38). Гостиница, где они временно остановились, была, как заметил один журналист «густо насыщена враждебностью и интригами» (39). Уфа находилась слишком близко от линии фронта, не имела подготовленных административных кадров, а в городе ощущалась острая нехватка жилья для размещения нового правительства. Рассматривались три варианта для размещения правительства — Челябинск, Екатеринбург и Омск, каждый из них со своими специфическими недостатками с политической и военной точек зрения. Челябинск был быстро вычеркнут из списка потому, что он был штаб-квартирой Чехословацкого легиона, и никто не хотел создавать впечатление, что Директория будет находиться в Челябинске под эгидой чехословацких войск. Омск был отклонён по той причине, что эсеровские члены Директории, Авксентьев и Зензинов, не считали правильным располагать правительство в городе, славящимся своей реакционной деятельностью и непоколебимой настроенностью против КОМУЧ'а. Екатеринбург казался логически альтернативным выбором большинства более умеренных делегатов Уфимского Совещания, но он был вычеркнут, потому что военные не считали, что его можно будет защитить, если Красной армии удастся перейти через Урал. В конце концов, выбор с неохотой пал на Омск, где Временное правительство Сибири имело административную структуру и штатный персонал, а также прямую и беспрепятственную железнодорожную связь с союзниками через Владивосток. Кроме того, Авксентьев и Зензинов были уверены, что при наличии достаточного времени Болдыреву удастся изолировать реакционеров в среде сибирских военных и заменить их менее идеологизированным и более демократичным военным окружением, поддерживающим коалиционное правительство. Генерал В. Г. Болдырев окончил Академию Генерального штаба. Служил в Манчжурии во время русско-японской войны, провёл три года в качестве заместителя директора Военной академии и ко времени Октябрьского переворота достиг чина генерал-лейтенанта, командующего 5-й русской армией на Восточном фронте. Будучи арестованным большевиками, он бежал, и впоследствии ушёл в подполье в Москве, где отстаивал создание коалиционного правительства. Болдырев стал одним из основателей Союза Возрождения, в котором он играл важную роль, приведшую его на Уфимское Государственное Совещание, где он был выбран членом Директории и Командующим её армии.

Один из немногих настоящих царских генералов в новом правительстве (большинство остальных были произведены в генералы после революции), Болдырев был по своим политическим взглядам умеренным социалистом, прислушивался к правому крылу партии эсеров, пользовался уважением среди населения и имел последователей среди молодых офицеров Генерального штаба, руководивших войной на Волге и Урале. Многих из них он знал лично с того времени, когда был заместителем директора Военной академии в 1911-1913 годах. Следовательно, можно было полагать, что со временем он сумеет оказать положительное влияние на новую армию. Более того, чтобы установить свою власть в Омске и нейтрализовать правые круги Сибири, Директория должна была перестать болтать и заняться делом. Как заметил один остроумный наблюдатель: «нам пришлось совать свой нос в волчье логово — или волк нас съест, или мы его смирим» (40).

Члены Директории прибыли в Омск 30-го сентября и немедленно решили начать переговоры с Временным правительством Сибири. В Омске им был оказан заметно прохладный приём. На железнодорожной платформе не было ни приветственного комитета, ни речей, ни праздничной церемонии. Почётный караул прибыл слишком поздно, чтобы приветствовать их на вокзале. Не была заранее подготовлена ни жилая, ни служебная площадь, и членам Директории, не знакомым с Омском, пришлось первую неделю провести в своих железнодорожных вагонах. Общая атмосфера, царившая в городе, тоже им не нравилась. Ходили слухи о неминуемой конфронтации между Директорией и сибирским правительством в то время, как ревнители правых взглядов открыто отстаивали военную диктатуру. Кроме того, члены Директории вскоре обнаружили, что им приходится иметь дело не с советом министров, а с более консервативным и непокладистым административным советом, который по конституции Временного правительства Сибири становился правящим органом в отсутствии кворума в совете министров (41).

Признавая, что передача административных обязанностей от Временного правительства Сибири Директории являлась менее серьёзной проблемой, чем более деликатный вопрос о прекращении деятельности самого сибирского правительства, члены Директории решили занять твердую позицию с самого начала переговоров. Они потребовали немедленного прекращения деятельности Временного правительства Сибири в соответствии с соглашениями, достигнутыми на Уфимском Государственном Совещании. Сибиряки отказались принять полное прекращение функций правительства, требуя заблаговременного согласия по трём пунктам. Во-первых, они настаивали на одновременном роспуске Сибирской Областной Думы и Сибирского Областного правительства. Во-вторых, они просили гарантии того, что существующее сибирское законодательство не будет аннулировано, и что сибирское правительство останется автономным областным органом. В-третьих, они требовали передачи сибирского административного аппарата новому Всероссийскому Временному правительству полностью без всяких исключений (42).

Члены Директории охотно соглашались с роспуском областной думы при возможности достичь этого путём самороспуска (43). Однако по двум другим вопросам последовали бурные споры, длившиеся вплоть до приезда Вологодского 15-го октября. Под конец Директория неохотно согласилась с требованиями сибиряков, чтобы пользоваться административно-хозяйственными услугами Временного Сибирского правительства.

Выбор министров кабинета оказался ещё более спорным вопросом. Авксентьев и Зензинов были абсолютно против вхождения И. А. Михайлова в новый совет министров. Они связывали его со зверским убийством Новосёлова и двуличием административного совета. Вологодский имел свои возражения и отказался принять в кабинет Всероссийского правительства Е. Ф. Роговского в качестве министра внутренних дел. Сибиряки считали Роговского эсеровской версией Дзержинского в правительстве КОМУЧ'а — крайне левым, с репутацией человека производящего произвольные аресты офицеров и политических деятелей, активно настроенных против правительства КОМУЧ'а. Положение в Омске было подобно положению в Уфе месяцем раньше — ещё один изнуряющий тупик, задерживавший формирование Всероссийского правительства. Но, как и в Уфе, где внешние обстоятельства повлияли на решение делегатов, Директория также имела давление со стороны. Генерал Нокс, глава британской военной миссии в Сибири, лишь недавно прибывший в Омск, сразу известил генерала Болдырева во время выборов кабинета, что британское правительство прекратит поставки оружия и других военных материалов если не будет достигнуто скорое соглашение между Директорией и сибиряками (44). Чехословацкое командование также потребовало быстрого урегулирования, но наибольшее давление в пользу быстрого соглашения исходило от самого Вологодского. Его жестоко критиковали многие реакционные элементы в армии за то, что они называли «его эсеровскими тенденциями», «его бюрократическим поведением» и «его нежеланием уступать в критических ситуациях» (45). Чтобы уменьшить свою уязвимость и успокоить критиков, Вологодскому пришлось действовать решительно. В заявлении, сделанным для общественности, он грозил выйти из Директории, если его коллеги не согласятся принять Роговского и Михайлова членами нового правительства. Авксентьев, Зензинов и Виноградов тоже грозились выйти в отставку, однако в конце концов все пять членов Директории согласились на том, что коалиция по всей вероятности не переживёт даже одной отставки. Наконец был достигнут компромисс, позволивший Михайлову остаться на посту министра финансов, а не министра внутренних дел, как он надеялся, и назначить Роговского заместителем министра внутренних дел в подчинении А.Н. Гаттенберга, губернатора Томской губернии. Соответствующее объявление по этому поводу появилось 18-го октября после почти 4-х недельного раздора — четырёх драгоценных недель, которые могли быть использованы более продуктивно для создания объединённого антибольшевистского фронта в Восточной России и в Сибири. Чтобы узаконить создание нового правительства, Директория опубликовала в тот же день указ, положивший конец Временному правительству Сибири и всем другим антибольшевистским областным правительствам восточнее Волги (46).

Конец Временного правительства Сибири был во многом лишь на бумаге. То, что казалось новым правительством, фактически было старым Временным правительством Сибири с новым названием. Административно-хозяйственный аппарат оставался прежним, Михайлов и военные продолжали осуществлять свою власть практически над всеми, и большинство министров сибирского правительства просто-напросто заняли те же должности в новом Всероссийском Временном правительстве. П. В. Вологодский, Председатель Совета министров Временного правительства Сибири, стал председателем нового правительства. Из четырнадцати лиц в новом совете министров, десять ранее работали в сибирском кабинете. Только четыре новых лица были добавлены к кабинету — Ю.В. Ключников в качестве министра иностранных дел; А.Н. Гаттенбергер в качестве министра внутренних дел; Л. И. Шумиловский в качестве министра труда; и адмирал А. В. Колчак одновременно в качестве военного министра и министра морского флота. Гинс был заменён Г. В. Тель-бергом в качестве управляющего делами кабинета, но остался в правительстве как советник Вологодского. Таким образом, сибиряки выиграли почти по всем статьям. Новая исполнительная власть Директории теперь состояла исключительно из правых элементов без единого социалиста среди них. Административный совет также остался нетронутым, позволяя Михайлову продолжать играть роль главного «дирижёра» нового правительства. Не Директория «подавила волка», как приметил ранее Кроль, а волк проглотил Директорию. В своём дневнике В.М. Зензинов вежливо заметил, что «административный совет решил нас взять измором, и, захватив в свои руки власть, превратил нас в декорацию» (47).

Но политическая ориентация нового правительства явно изменилась. Являясь ранее чисто сибирским органом со значительными чертами сибирского областничества, Всероссийское Временное правительство теперь приобрело отчётливо всероссийский вид. Такие лозунги, как «Сибирь для сибиряков», канули в вечность, и вместо них почти всё население Сибири теперь провозглашало свою преданность «Независимой и Свободной России». Влиятельный «омский блок», состоявший из умеренных эсеров, представителей группы «Единство», народных социалистов, кадетов, членов сибирских кооперативов и представителей торговых и промышленных кругов, безоговорочно признал новое Всероссийское правительство. То же самое сделали все враждебно настроенные областные правительства, враждовавшие с Омском до образования Директории. Даже Сибирская Областная Дума объявила, что она тоже признаёт Директорию. Идя навстречу утончённой просьбе Авксентьева, дума добровольно и неожиданно самораспустилась в попытке создать полное согласие в новом правительстве, завершив то, что Михайлов и компания никогда не могли достичь незаконным путём. Неожиданно внезапный патриотический подъём охватил гражданское население и военных, склоняя и коренных сибиряков, и приезжих к провозглашению лояльности новому Всероссийскому Временному правительству в борьбе против большевизма. Это был спонтанный ответ общества, напоминавший многим август 1914 года, когда русская общественность оказала единодушную поддержку войне с Германией.

Между тем, положение на фронте становилось критическим. 1-я и 5-я красные армии пересекли Волгу и устремились к Бугульме, жизненно важному железнодорожному центру на пути к Уфе. Самара была эвакуирована 5-го октября вместе со своим правительством и золотым запасом; 7-го октября Красная армия вступила в столицу КОМУЧ'а. На чехословацкие войска на Волге больше нельзя было рассчитывать. Некоторые части начали бунтовать, а другие просто отступали на восток без всякого приказа, подвергая опасности отдельные части Народной армии. Горячо сочувствующий русским, командир прославленного 1-го Чешского полка полковник Швец покончил жизнь самоубийством, когда его подчинённые отказались дальше воевать (48). 15-го октября генерал Чечек был заменён С.Н. Войцеховским, энергичным и высококомпетентным 35-тилетним полковником генерального штаба, недавно произведённого в генералы новым Всероссийским Временным правительством. Один из самых молодых офицеров, когда-либо окончивших Императорскую Военную академию, юно выглядевший Войцеховский имел завидный послужной список, включавший службу в качестве начальника штаба Второй чехословацкой дивизии в 1917 году. Обладавший стальными нервами, он имел завидную репутацию решительного военачальника со времён военных действий на западно-украинском фронте. Преданный сторонник идеи, что будущее России должно решаться демократическим путём при помощи представительного Учредительного Собрания, молодой генерал ненавидел всё, что было связано с большевистской диктатурой и её незаконным захватом правительственной власти. Для него свержение большевиков любым возможным способом было главной целью, превосходившей все его остальные намерения.

По прибытии в Уфу Войцеховский обнаружил, что политическое и военное положение было весьма угрожающим. Пытаясь восстановить свою власть после падения Самары, прибывавшие в Уфу руководители КОМУЧ'а убеждали местное правительство подчинить свою власть их правительству. Продолжая эсеровскую пропаганду, они распространяли прокламации, направленные против Директории, нового кабинета и военных, внося разлад и нарастающую политическую поляризацию в районе Уфы. Сама Уфа была до предела забита беженцами и дезертирами с Поволжского фронта. Сортировочная станция превратилась в опасную пробку, забитую чехословацкими военными эшелонами и войсками, ожидавшими движения на восток. Командование Поволжского фронта старалось сохранять порядок в городе, но в отсутствие власти и руководства могло мало сделать для исправления положения. Реакция Войцеховского на беспорядки в городе и на политические усилия прибывавших эсеров подорвать правительство была решительной. Он объявил военное положение в Уфе и её предместьях и официально заявил отцам города и прибывавшим туда чиновникам КОМУЧ'а и эсеровским делегатам, что он не допустит распространения политических разногласий и вмешательства в дела армии. Для обороны города он не постеснялся уведомить чехословацких офицеров в районе Уфы, что рассчитывает на их помощь в стабилизации фронта между Самарой и Уфой (49). Военное вмешательство Войцеховского во внутренние политические дела Уфы подверглось широкой критике как ещё одна грубая попытка со стороны военных подчинить гражданскую власть «автократическим реставраторскими стремлениям жестоких белогвардейских офицеров». Однако осторожная оценка происходившего в Уфе ясно показывала, что у Войцеховского другого выбора, действительно, не было. Военное положение к западу от Уфы было чрезвычайно серьёзным. Важный городской центр между восточной Россией и Сибирью, Уфа находилась на прямом пути у наступавшей Красной армии и по приказу из Омска должна была продержаться как можно дольше, чтобы защитить тыл, где свежие войска обучались и концентрировались для последующей переброски на Урал. Ещё более спешным делом было принятие срочных мер насчёт частей Народной армии и Ижевской бригады, оставшихся в тылу противника из-за внезапно переправившихся через Волгу частей Красной армии. Медленно отступавшим с симбирского участка фронта боевому отряду Каппеля, бригаде Молчанова и южным отрядам ижевцев и воткинцев — почти 15.000 лучшим и наиболее опытным бойцам Народной армии — был отдан приказ избегать крупных стычек с Красной армией. Им надо было благополучно отступить через красноармейские передовые части без больших потерь в живой силе. Воспользовавшись своими отличными отношениями с Чехословацким легионом (50), Войцеховский сумел убедить генерала Сыровы, командира легиона в Челябинске, и чешских командиров под Уфой не отступать с фронта до 1-го декабря (51). Затем он принял личное командование спешно сформированным из чехов в Уфе военным отрядом, и нанёс удар севернее Белебея по центру основных красных формирований, переправившихся через Волгу и наступавших вдоль железнодорожной линии Симбирск-Уфа, в то время как Каппель атаковал тыл Красной армии с запада. Цель этого манёвра состояла в открытии беспрепятственного прохода для частей Народной армии и ижевцев, оказавшихся в красном тылу (52). Манёвр завершился полным успехом. Он не только позволил 15.000 усталым бойцам спокойно отступить к Уфе, но также снял давление с частей Народной армии, ведших ожесточенную борьбу с наступавшей Красной армией вдоль железнодорожной магистрали Самара-Уфа. В конечном итоге, манёвр замедлил наступление красных на две-три недели. С помощью свежих подкреплений с Урала, заменивших уходящие чешские части, Уфа продержалась против наступавшей Красной армии до конца декабря, т. е. достаточно долго, чтобы не дать 1-й и 5-й армиям красных пересечь Урал до зимних снегов. В плане общего антибольшевистского военного положения в Восточной Европе и Сибири, ноябрьская битва под Белебеем была одним из наиболее решающих сражений 1918 года. Она дала Омску трёхмесячную передышку до весеннего наступления белых в 1919 году. Для Москвы битва под Белебеем явилась дорогостоящей неудачей, продлившей гражданскую войну в Сибири по крайней мере на пять месяцев. Для чехословацких частей, развёрнутых на Волге, битва на белебейском участке фронта явилась их последней серьёзной военной схваткой в России.

На арене политической жизни Урала и Сибири неожиданный период единения и радости в Омске длился недолго. Более ста эсеровских делегатов «старого» Учредительного Собрания отказались утвердить формирование Директории. Поддержанные менее умеренными членами руководства КОМУЧ'а и ЦК партии эсеров, они собрались в Екатеринбурге в начале октября и образовали Съезд членов Учредительного Собрания в противовес новому правительству в Омске. Продолжая свою политику первенства, они настаивали на том, что их власть была единственно истинной и легитимной, так как брала своё начало от Учредительного Собрания и, следовательно, была «выше и независимее» Временного правительства, сформированного Директорией (53). В.М. Чернов, номинальный глава партии эсеров, убеждал эсеровских делегатов на Уфимском Государственном Собрании голосовать против уфимского компромисса, но его призыв был безуспешным. Из семи членов ЦК партии эсеров, присутствовавших на Уфимском Государственном Собрании, только трое согласились с Черновым. Большинство голосовало за создание Директории. Через месяц, в присутствии Чернова, Съезд членов Учредительного Собрания в Екатеринбурге отменил это голосование, отвергнув 24-го октября уфимское соглашение, пользуясь декларацией, вызвавшей серьёзные последствия в Омске. Меморандум Чернова от 24-го октября, прозванный в народе «Черновской Грамотой», упрекал Директорию за серию кардинальных «ошибок», включая выбор столицы, передачу административно-хозяйственных функций Сибирскому правительству, неосмотрительное назначение министров и генералов, роспуск Сибирской Областной Думы, запрет пропагандистской деятельности в армии, восстановление погон, и множество других поступков и действий, вызывавших недовольство в эсеровской партии. «Грамота» публично критиковала партию кадетов и военных, приклеивая им ярлык «реакционных империалистов», и призывала к мобилизации масс на «противостояние атакам контрреволюционеров, организующих гражданскую войну в антибольшевистском тылу» (54). «Грамота» фактически была циркулярным письмом, составленным Черновым для внутреннего пользования эсеровской партии, но вскоре стала известна широким кругам населения. Опубликованная отдельными выдержками прокадетской и реакционной прессой, «грамота» спровоцировала возрастающую войну слов, которая почти сразу же вытеснила патриотический подъём, связанный с учреждением нового правительства, заменив его злонамеренным повторным разжиганием ожесточённой борьбы между двумя экстремистскими крыльями антибольшевистской оппозиции — социалистами слева и консервативными и реакционными кругами сибирской общественности — справа.

«Грамота» произвела ошеломляющий эффект на торгово-промышленные круги и военных. Местные газеты назвали её предательством. Более ответственные кадетские ежедневные газеты упрекали партию эсеров за её оскорбительную риторику и отсутствие ощущения реальности. Реакционеры распространяли слухи, что партия эсеров подписывает мирный договор с большевиками и, что поэтому все эсеры являются врагами Временного правительства. Авксентьев и Зензинов отделились от фракции Чернова и осудили «грамоту» как манифест радикалов, но это не мешало омским реакционерам называть их врагами. Раздавались призывы к их аресту и к немедленному увольнению всех эсеров и меньшевиков. Продолжалась игра на эмоциях населения, слухи множились, а публичные заявления выгодно перефразировались, чтобы подчеркнуть приписываемую эсерам подлость. Одно резкое замечание имело особо широкое распространение. Ходили слухи, что генерал Нокс, не питавший особой любви к социалистам, будто бы сказал генералу Сыровы, что в Англии Чернов и компания были бы осуждены за предательство и тотчас расстреляны за осуждение своего правительства в военное время (55).

У социалистов тоже были основания для осуждения кадетов и других своих противников. Для молодых казаков и недавно произведённых молодых офицеров было обычным делом в пьяном виде фанатично размахивать флагом, запугивать и тревожить тех, кого они считали даже немного настроенными в пользу социалистов. Пресловутое «Михайловское общество охотников и рыболовов», связанное с крайне правыми группировками и преданное идее «истребления всех радикальных революционных элементов», открыто охотилось за социалистами и симпатизировавшими им слоями населения. Были серьёзные инциденты, связанные с шовинистическими шалостями молодёжи. Несколько профсоюзных активистов эсеровского толка были безжалостно избиты буйными хулиганами, а В. А. Мои-сеенко, эсеровский эмиссар из Екатеринбурга, был убит в Омске, как подозревалось, казаками омского гарнизона. Нападения на эсеровских деятелей случались не только в Омске. Вскоре после обнародования своей «грамоты» Чернов и его эсеровская охрана едва избежали нападения казаков и тюремного заключения в Екатеринбурге. Их спас чешский армейский патруль, появившийся неизвестно откуда и предложивший взять их тюремное заключение на себя.

«Черновская грамота» поляризовала антибольшевистскую оппозицию в Сибири. Как часто бывает в истории революций, экстремисты подорвали хрупкую коалицию. В то время, когда Директория отчаянно пыталась найти демократический путь развития, левое крыло осудило коалицию за отход от эсеровских экономических и политических тезисов. С другой стороны, правая оппозиция ответила насилием и излишним террором. «Черновская грамота» была преувеличенным обвинением. Она преследовала лишь собственную выгоду эсеров и была обнародована в неудачное время, в особенности, если была предана гласности намеренно, как многие современники полагали. Она показала, что радикальное крыло эсеровской партии было более заинтересовано в собственном самосохранении, чем в создании коалиции против большевиков. Ответ консервативной и реакционной оппозиции был подлым и заносчивым. Он окончательно показал, что националисты и «государственники» в рядах кадетов и военных не были готовы к демократии и не могли, поэтому признать коалиционное правительство в качестве органа объединённой антибольшевистской оппозиции.

Однако было бы ошибкой утверждать, что ноябрьский переворот в Омске был прямым результатом «Черновской грамоты». Силы диктатуры накапливались постепенно со времени устранения Западносибирского комиссариата. Гинс выразил эту точку зрения в своём анализе переворота, сказав, что «идея диктатуры носилась в воздухе» (56). В предыдущих главах было показано постепенное скольжение к диктатуре. «Грамота» просто ускорила продвижение к диктатуре, мобилизовав консервативные и реакционные силы в омском правительстве на более агрессивные и поспешные действия. Безоговорочная поддержка Черновым Учредительного Собрания, избранного в январе 1918 года, в качестве единственного источника власти в России и его бескомпромиссная критика Всероссийского Временного правительства, сделали ясным для Жардецкого, Пепеляева, Михайлова и их казачьих единомышленников и союзников невозможность сотрудничества с политической партией, постоянно подтачивающей работу правительства. Сторонники диктатуры сначала приводили доводы в пользу военной диктатуры на основании, что она стала бы более эффективной формой правления во время гражданской войны. Теперь у них была еще более настоятельная причина для установления диктатуры. Военная диктатура не только устраняла Директорию, но также уничтожала все оставшиеся следы эсеровского руководства в правительстве, ликвидируя одним махом то, что они уничижительно именовали керенщиной, чрезмерным стремлением эсеров к бесполезным дебатам и обсуждениям, парализующим работу правительства во время кризиса.

ПРИМЕЧАНИЯ К ГЛАВЕ ЧЕТВЕРТОЙ

1. Болдырев. С.30.

2. Мельгунов. Трагедия адмирала Колчака. ТТ. С.172-173.

3. Автор обязан за использование этого выражения Стивену М. Берку, впервые воспользовавшемуся им в своей докторской диссертации «Государственный переворот адмирала Колчака» (Колумбийский университет, 1971 год).

4. Болдырев. С.31.

5. ССК. Т. 1. С. 185-186.

6. ССК. Т.1. С. 150—168; Крол. Сибирское правительство и августовская сессия Сибирской Областной Думы. С.69-82.

7. ССК. ТТ. С.193-199.

8. Петров. От Волги до Тихого океана. С.50.

9. Аргунов. СП, цитируется по: Berk. Coup d'Etat of Admiral Kolchak. P.350.

10. Footman. P.111.

11. См.: Morley James W. The Japanese Thrust into Siberia.

12. Bradley. P. 103.

13. Петров. От Волги до Тихого океана. С.39.

14. Болдырев. С.32.

15. Майский. С.201-202.

16. ССК. ТТ. С.181-184.

17. Кроль. Затри года. С.28.

18. Мельгунов. Т.1. С.196-197, цитировано по: Berk. С.350.

19. Кроль. С.93.

20. Там же. С.95.

21. ССК. T.I. С.207; Изюмов. С.71; Утгоф. С.15^И.

22. Дербер возглавлял Временное правительство автономной Сибири, в котором доминировали эсеры, и которое переехало во Владивостоке после его изгнания из Омска большевиками в январе 1918 года, Хорват был управляющим Китайской Восточной железной дороги (КВЖД) и фактическим лидером русской общины в Манчжурии.

23. Гармица. С.113; Утгоф. С.20.

24. Утгоф. С.32, 35.

25. Кроль. За три года. С.95-97; Изюмов. С.99-102.

26. Серебренников. Сибирский архив. 1929. №5. С.7; Мельгунов. Трагедия адмирала Колчака. Т. 1. С.208; ССК. Т. 1. С.205.

27. Петров. От Волги до Тихого океана. С.43; Утгоф. С.29.

28. Утгоф. С.30.

29. Серебренников. К истории сибирского правительства. СТО. См.: Sere-brennikov Papers. АФГИР.

30. ССК. Т.1. С.233-239.

31. Dotsenko. Р.45^6.

32. ССК. Т.1.С.248.

33. Изюмов. С.219-222.

34. Berk Р.392.

35. Зензинов и Виноградов были вначале избраны в качестве заместителей членов Директории, но почти немедленно заменили Н. В. Чайковского (народного социалиста) и Н. И. Астрова (кадета), которые отказались войти в состав Директории.

36. Bunyan. Р.366-367.

37. Чернов. Перед бурей. С.377-382.

38. Болдырев. С.52-53.

39. Там же. С. 111.

40. Кроль. Затри года. С. 136.

41. Согласно Конституции Сибирского Временного правительства, административный совет становился правящим органом при отсутствии кворума в совете министров. В виду того, что Патушинский, Крутовский и Шаталин были выведены из совета, а Вологодский находился на Дальнем Востоке, власть автоматически перешла в руки И. Михайлова, основного руководителя административного совета.

42. Кроль. С. 147; ССК. T.l. С.265-266.

43. ССК. Т. 1. С.267-268.

44. Болдырев. С.82.

45. Вологодский. С.28-29.

46. Bunyan . Р.368-370.

47. Зензинов В. М. Государственный переворот адмирала Колчака, цитировано по: ССК. Т.1. стр. 265.

48. Петров. От Волги до Тихого океана. С.54.

49. Там же. С.57-58.

50. С. Н. Войцеховский был Начальником штаба 2-й чехословацкой дивизии в 1917 году во время Первой мировой войны.

51. Петров. Цит. соч. С.56.

52. О подробностях сражения 10-18 ноября 1918 года между 5-й красной армией и объединённым чешско-русским соединением, организованным Войцеховским, см.: Петров. От Волги до Тихого океана. С.58-60.

53. Светинский. С.58.

54. Bunyan . Р.362-365.

55. Болдырев. С.93; Зензинов. С.191.

56. ССК. Т.1.С.284.


 

Глава пятая. ДИКТАТУРА ТОРЖЕСТВУЕТ

То, что, по предположению Гинса, только «носилось в воздухе», стало фактом в течение ночи с 17-го на 18-е ноября. С помощью казаков из омского гарнизона под командованием полковника В. И. Волкова и есаула И. Красильникова и группы младших офицеров, руководимых начальником оперативного отдела Сибирской армии полковником Генерального штаба А. И. Сыромятниковым, недолговечная Директория была свергнута и заменена военной диктатурой в бескровном государственном перевороте, приведшем адмирала А. В. Колчака, министра по делам армии и военно-морского флота Всероссийского Временного правительства, на должность Верховного правителя антибольшевистской России. Эсеровские члены Директории Н. Д. Авксентьев и В.М. Зензинов и заместитель министра безопасности Е. Ф. Роговский, тоже эсер, были арестованы и позднее депортированы в Китай. Их арест оправдывался сомнительным основанием, что они якобы готовились вступить в соглашение с большевиками. Виноградов, кадет с левым уклоном, протестовал против роспуска Директории, но не был арестован. Генерала Болдырева не было в Омске; в середине ноября он выехал на фронт инспектировать войска, подчинённые Всероссийскому Временному правительству. Следовательно, его нельзя было ни арестовать, ни связаться с ним.

Верные своим марксистским взглядам на революцию, советские историки, изучавшие государственный переворот, приведший адмирала Колчака к власти, сначала обращали мало внимания на подробности заговора и на отдельных лиц, участвовавших в нём, несмотря на обилие относящихся к делу данных в советских архивах. Советская историография полностью возлагала вину за переворот на «монархических черносотенных» офицеров и их капиталистических и помещичьих союзников, совершенно не принимая во внимание события, действительно происходившие в Омске (1). Согласно этой точке зрения, полковник Волков и его казаки были без сомнения главными виновниками, положившими начало перевороту и оказавшими помощь кадетским политическим деятелям во введении адмирала Колчака в должность военного диктатора. В 1980-х и 1990-х годах советские историки начали более тщательно изучать имеющиеся у них архивные материалы, приводя их в порядок и анализируя данные, относящиеся к подготовке и осуществлению переворота (2). Однако их основной тезис оставался по существу неизменным, несмотря на незначительные изменения, сделанные в результате новых исследований. С советской точки зрения 1980-х годов, корни омского государственного переворота таились в стремлении военных и высших классов вернуть власть, отданную ими большевикам в 1917 году. Следовательно, с советской точки зрения, государственный переворот в Омске являлся лишь ещё одним проявлением классовой борьбы между капиталистами и помещиками и угнетённым пролетариатом страны (3).

Не имея доступа к советским архивным фондам, западные историки обычно воздерживались от подробного анализа переворота, ограничивая свои пояснения большей частью легко доступной информацией из мемуарной литературы и документов, попавших в западные архивы, — материалами, имеющими отношение к предмету исследования, но недостаточными для окончательного объяснения событий 1918 года (4). Двое из главных участников, воспоминания которых могли быть полезны, — Михайлов и Волков, — умерли, не оставив личных мемуаров. Воспоминания Вологодского и Серебренникова, присутствовавших на чрезвычайном заседании в ночь с 17-го на 18-е ноября, содержат описания событий в общих чертах, без упоминания фамилий или подробностей переворота (5). Гинс не присутствовал на чрезвычайном заседании и узнал о нём лишь на следующий день (6). Следовательно, его изложение обстоятельств переворота взято исключительно из вторых рук. Свидетельские показания адмирала Колчака, данные им следователям иркутского ревтрибунала в январе 1920 года, были доступны западным исследователям с начала тридцатых годов, но, к сожалению, они не были убедительны. Колчак отрицал, что он участвовал в заговоре, однако признал, что имел контакты с заговорщиками (7). Генерал Нокс, которого многие считали замешанным в перевороте на основании косвенных свидетельств, предпочёл окончить свои мемуары 1917 годом (8). Эмигрантский историк СП. Мельгунов интервьюировал нескольких выдающихся омских политических деятелей и военных, но его выводы не окончательны. В своём заключении он указывает пальцем лишь на одного министра финансов Михайлова (9). Английские, французские и чешские архивные фонды не проливают новый свет на события 17-18 ноября. Таким образом, западные и эмигрантские толкования остались в основном проблематичными, указывая неуверенно на министра финансов Михайлова и на двух местных руководителей партии кадетов, В.Н. Пепеляева и В. А. Жардецкого как на основных исполнителей заговора, приведшего адмирала Колчака к власти (10). Подобные необоснованные утверждения можно найти и в мемуарах Гинса, Вологодского, Сукина и Серебренникова, хотя последний выдвигает предположение, не упоминая никаких фамилий, что другие члены совета министров также могли участвовать в заговоре (11). Согласно Гинсу и Вологодскому, все трое — Михайлов, Пепеляев и Жардецкий — открыто поддерживали идею военной диктатуры, причём, Пепеляев и Жардецкий публично выступали в пользу того, что они называли «диктатурой ради демократии» (12), а Михайлов играл роль координатора и закулисного «серого кардинала». Недавно опубликованная английским историком работа о деятельности правительства адмирала Колчака, детально рассматривающая его деятельность, также указывает на Михайлова, Пепеляева и Жардецкого как на соучастников заговора. Однако, как и советские исследования 1980-х годов, автор этого труда склонен считать, что кадетское решение участвовать в перевороте было результатом давления со стороны сибирских военных, включая, вероятно, самих Колчака и Нокса. Согласно этому мнению, свержение Директории и назначение адмирала Колчака Верховным правителем России было результатом военного переворота, а не других причин (13).

Открытие советских архивов западным исследователям после развала Советского Союза сделало возможным более точно определить, как развивался заговор, и кто были его главные участники. Четыре отдельных документа из Государственного архива Российской Федерации помогли собрать воедино историю заговора и вызванного им переворота (14). Проявляющаяся картина заговора продолжает иметь несколько белых пятен, но уже более не страдает от недостатка свидетельств и сомнительных заявлений из второстепенных источников. Особенно полезным является письмо, датированное 14-м апрелем 1919 года, полковника А. И. Сыромятникова Михайлову, и прямо указывает на роль последнего в перевороте. Оно неопровержимо говорит об участии Михайлова в заговоре, а также ясно показывает, что участие Волкова зависело от готовности гражданских руководителей выдвинуть кандидатуру Колчака. «Если бы не Вы, — заявляет Сыромятников, — совет министров никогда бы не решил отдать всю власть адмиралу Колчаку... и возможно Волков не согласился бы арестовать членов Директории» (15).

Чтобы полностью понять, как Колчак принял власть, необходимо вернуться к началу 1918 года. Совершенно очевидно, что Колчак не был единственным кандидатом, считавшимся достаточно выдающимся, чтобы занять место Верховного правителя. Трое других высокопоставленных военных тоже рассматривались как возможные кандидаты на диктаторские полномочия. Упоминался генерал Алексеев, начальник Генерального штаба царской армии и главный «архитектор» Добровольческой армии на юге России, но не был выбран, так как находился далеко от Сибири, и был слишком болен для выполнения такого напряжённого задания. Та же участь постигла генерала Д. И. Хорвата, Генерального управляющего КВЖД в Харбине. Он был слишком стар и оторван от политической жизни Западной Сибири (16). Раздавались голоса в пользу генерала Болдырева, но, будучи одним из создателей коалиционного правительства, которое было против военной диктатуры, он не был желаемой фигурой для партии кадетов. Кроме того, он не был приемлемым кандидатом для казачьих генералов и полковников, боявшихся, что он их оттолкнёт в сторону и заменит более умеренным и профессиональным окружением. Англичане также не были настроены в его пользу и смотрели на него как на назойливого попутчика, часто поддерживающего политику эсеров.

Колчак несомненно оставался наиболее предпочитаемым кандидатом. Он был угоден правым военным и руководству партии кадетов, почти всем областным политическим деятелям и местным военачальникам, и определённо — огромному большинству офицеров, политиков и промышленников могущественного «омского блока». Он разделял с ними их твёрдую решимость сохранить русское государство и его территориальные владения, продолжать войну с Германией, преждевременно прекращённую Лениным, и навсегда порвать с эсерами. По всем меркам он являлся идеальным кандидатом от партии кадетов — долгожданным Наполеоном — для проведения их внутренних реформ и продолжения войны против большевиков. Союзники, в особенности генерал Нокс, тоже отдавали предпочтение Колчаку. Так же реагировали некоторые чешские офицеры, в частности Гайда, которому не терпелось занять высшую командную должность в Белой армии при Колчаке. К середине ноября почти все в Омске, включая самого Колчака, считали его выбор окончательным (17). В гостиных светского общества, правительственных учреждениях и армейских казармах имя Колчака неизменно возникало во время разговоров о выборе будущего военного верховного правителя. Его послужной список и выдающаяся репутация превозносились без всякого стеснения. Его способность взять бразды правления из рук едва державшегося на ногах правительства Директории никогда не подвергалась сомнению. В период политической нестабильности и серьёзных поражений на фронте Колчак рассматривался как сияющий рыцарь на белом коне, который выведет Россию из её нового «смутного времени».

Заговорщики тщательно готовились к перевороту. В середине октября В. Н. Пепеляев, председатель восточного отдела партии кадетов и премьер-министр Колчака в течение последних месяцев 1919 года, начал планировать свержение правительства с помощью И. А. Михайлова и А. Д. Сыромятникова. Действуя, как генеральный координатор, он сосредоточил свою деятельность на «пробуждении в [сибирских] политических кругах благоприятного отношения к свержению правительства» (18). Михайлов принял на себя ответственность «убедить совет министров передать всю свою власть адмиралу Колчаку» (19); именно это задание объясняет, почему большинство министров Директории считало его руководителем заговора. Сыромятников должен был руководить «военной организацией» (20). Согласно И. Бафталовскому, одному из помощников Сыромятникова, ничего не было оставлено на волю случая. План свержения учёл все возможные промахи, включая возможность нанесения контрудара некоторыми офицерами и воинскими частями (21). Волков, начавший свержение правительства с ареста эсеровских членов Директории, не действовал самостоятельно или без одобрения триумвирата, как широко упоминается в мемуарной литературе. Несмотря на его собственное признание и признания его непосредственных военных сообщников в том, что они являлись зачинщиками переворота, Волков действовал по указанию Пепеляева и его группы заговорщиков (22). Он требовал твердых гарантий от партии кадетов, что она его поддержит, и только после этого согласился ввести в дело своих казаков. Он также требовал гарантий триумвирата в том, что союзники не будут поддерживать Директорию, и взамен за свои услуги ожидал производства в генералы (23).

В середине ноября генерал Болдырев, единственный человек, способный вызвать серьёзные трудности у заговорщиков, покинул Омск для совершения инспекционной поездки вдоль линии фронта. Сопровождаемый полковником Уордом и ротой его миддлсекских бойцов, Колчак тоже выехал из Омска в Екатеринбург на празднество, где он должен был председательствовать на торжественном параде русских и иностранных войск. Эта поездка была, вероятно, намеренно устроена заговорщиками. Отсутствие Болдырева и решение Великобритании в начале ноября официально признать Директорию (24) заставляло заговорщиков не откладывать переворот и действовать решительно без дальнейших промедлений. На тайном совещании, состоявшемся утром 17-го ноября, ключевые заговорщики — Пепеляев, Михайлов и Сыромятников — встретились с Волковым и его казачьими офицерами, чтобы утвердить окончательные подробности свержения правительства, запланированного на более позднее время того же дня. Под руководством Сыромятни-кова молодые казачьи офицеры тщательно разработали детали переворота и готовились к его успешному выполнению без опасения серьёзных просчётов. Вспоминая о перевороте, капитан Бафталов-ский припоминает в своём дневнике, что утром 17-го его самого и его офицера-сослуживца вызвал полковник Сыромятников и сказал им совершенно ясно, что «всё, к чему мы готовились в течение последнего месяца, должно сегодня ночью свершиться. Помните, что в случае провала нас всех ждёт верёвка» (25).

Заговор был реализован безупречно. Зензинов и Роговский были арестованы в тот же вечер в доме Роговского на приёме в честь недавно прибывших из Архангельска членов эсеровской партии. А. Аргунов, заместитель Зензинова в Директории, был взят под стражу в гостинице «Россия». Специально развёрнутый отряд под командованием есаула Красильникова разоружил часовых у главного здания правительства и взял охрану на себя. Час спустя, отряд госбезопасности, численностью в двести человек, сдался казакам Красильникова в своей казарме почти без сопротивления. Попытка со стороны офицера, лояльного Директории, поднять чехословацкий батальон, стоявший в городе, оказалась неудачной. Чехи отказались быть замешанными. В ранние утренние часы, предположительно для обеспечения порядка и защиты жизни своих солдат, полковник Уорд, командир миддлсекского полка, установил пулемёты вокруг главного правительственного здания и расставил своих солдат вдоль Атамановской улицы. Исключая Вологодского и других членов совета министров, срочно вызванных на экстренное заседание в главное здание правительства, город спал, как будто бы вообще ничего не происходило.

Несмотря на указание Гинса и Вологодского о выборе Колчака из списка кандидатов на экстренном заседании правительства (26), существуют серьёзные сомнения, что члены совета министров действительно занимались этим в тот вечер. Колчак уже был выбран Верховным правителем России, и теперь предстояло только провести официальную инаугурационную церемонию. Чтобы придать законность назначению Колчака и заверить союзников, что оно пользуется поддержкой Совета министров, собранные министры приняли участие в процедуре голосования и официально избрали адмирала Колчака Верховным правителем России. Совет министров также должен был удовлетворить адмирала Колчака, который несомненно не хотел оставить ни малейшего впечатления, что его восхождение к власти было каким-то образом инициировано им самим, особенно потому, что он участвовал в утреннем чрезвычайном заседании, выступал в пользу диктатуры и дал согласие стать главой государства. Голосование было просто формальностью — кульминационным пунктом постепенно созревшего и тщательно осуществлённого заговора, искавшего поддержки различных политических группировок Сибири и быстро предпринятого в подходящее время. Даже резолюция о назначении Колчака имела оттенок заговора. Она была подготовлена перед фактическим свержением правительства, а затем спешно отредактирована в утренние часы 18-го ноября. Это было сделано, чтобы удовлетворить тех министров, которые хотели убедиться, что власть передавалась не лично Колчаку, а Совету министров, члены которого тогда «временно уступили правительственную власть адмиралу Александру Васильевичу Колчаку» (27) в неуклюжей попытке добиться законности и обеспечить одобрение «конституционной диктатуры».

Ночь с 17-го на 18-е ноября являлась для заговорщиков трудно завоёванной победой. После нескольких недель политических волнений и подготовки они успешно избавились от многопартийной Директории и заменили её одним человеком, подотчётным по военным вопросам лишь самому себе, и по гражданской администрации ответственным перед советом министров. Для членов Директории этот унизительный провал вытекал из Уфимского Государственного Совещания. Используя новые данные, настоящая глава старается объяснить, как это произошло, кто руководил заговором и направлял его к успешному завершению. Но два вопроса продолжают оставаться без окончательных ответов, придавая истории переворота некоторую неопределённость, к сожалению, заведшую некоторых историков, особенно российских, в мутные воды обобщений и случайных обстоятельств. Два навязчивых вопроса продолжают преследовать историографию переворота: участвовал ли Колчак лично в заговоре, и играли ли англичане значительную роль в нём?

Советские историки не боялись отвечать на оба вопроса утвердительно. Указывая на отчёты в мемуарной литературе, на связи с кадетским руководством в Москве, на повторяющуюся критику Директории Колчаком и его высказывания в пользу диктатуры, на его возвращение в Омск вечером 17-го ноября за несколько часов до начала переворота и, наконец, на его активное участие в экстренном заседании, на котором он был назван Верховным правителем, они настаивают, что Колчак был активным участником заговора. К примеру, одно советское исследование 1983 года безоговорочно признаёт Колчака участником событий, происшедших в ночь с 17-го на 18-е ноября (28). Советская точка зрения об участии англичан в заговоре также звучит утвердительно. Советские историки ссылаются на посещение Колчаком Лондона в 1917 году, на его согласие служить в Месопотамии, на его столкновение с японцами на стороне англичан во Владивостоке, на его прибытие в Омск в одном поезде с генералом Ноксом, а также на сбор британского миддлсекского полка в поддержку заговорщиков ночью 17-го ноября. Для усиления доводов в пользу участия англичан в заговоре, советские историки цитируют мнения французов и эсеров. Генерала Мориса Жанэна, Верховного Главнокомандующего союзными войсками в Сибири, не было в Омске во время свержения Директории; однако он был убеждён, что англичане спланировали заговор и послали Колчака для его осуществления. В своих воспоминаниях о Гражданской войне в России Жанэн определённо заявляет, что англичане были «архитекторами переворота» (29). Так же думали и эсеры, которым было непонятно, почему переворот смог произойти в присутствии чехов, которые предпочли не вмешиваться (30). Чехословаки всегда поддерживали партию эсеров и выступали в защиту демократической формы правления. Они были против установления военной диктатуры и имели достаточное количество войск в районе Омска, чтобы выступить против заговорщиков, но по какой-то неизвестной причине предпочли не вмешиваться, высказывая своё недовольство лишь резким заявлением против незаконности свержения правительства (31). Для непокорных эсеров чешский отказ в помощи Директории был достаточным доказательством соответствующего приказа, отданного англичанами чешскому командованию.

Западные историки отвергают утверждения советских историков по обоим вопросам, вежливо отмечая, что в настоящее время существуют лишь предварительные ответы (32), хотя ранее упомянутое английское исследование осторожно говорит об участии в заговоре лично Колчака и о значительной роли в нём англичан. Обнаружение дополнительных данных по вопросу прямого участия Колчака в заговоре является весьма маловероятным. Советские историки усердно пробовали найти дополнительные данные, но так ничего нового и не обнаружили. Заявление Колчака иркутскому ревтрибуналу, в котором он отрицал участие в заговоре, но признал свою связь с заговорщиками, до сих пор остаётся единственной крупицей конкретного, но несколько сомнительного доказательства, позволяющего освободить адмирала Колчака от ответственности за прямое участие в заговоре. Разумеется, это не означает, что он не знал о том, что происходило в Омске, или не понимал, что кадетское руководство наметило его на должность главы государства. Напротив, имеются свидетельства, что он был вполне в курсе событий и был серьёзно озабочен легитимностью диктатуры, которая должна была заменить Директорию. В неопубликованных мемуарах И. И. Сукин, глава колчаковского ведомства по иностранным делам в Омске, припоминает свой разговор с адмиралом Колчаком незадолго до государственного переворота, в котором адмирал указывал, что у него были опасения насчёт создания диктатуры. «Александр Васильевич колебался, — писал Сукин. — Со свойственной ему объективностью и желанием быть абсолютно правым перед своей совестью и долгом он видел все отрицательные стороны переворота. С другой стороны, военный темперамент и активный патриотизм диктовали ему, что невозможно оставаться бездейственным при сознании, что всё идёт к гибели» (33). Таким образом, существует основание полагать, что Колчак участвовал в перевороте, возможно не непосредственно, но знал о нём и принимал молчаливое участие в свержении Директории.

Нет простого ответа на вопрос об английском участии в заговоре. Аргумент советских исследователей сильно наводит на мысль об английском участии, однако он полностью основан на косвенных доказательствах и не учитывает изменения в британской внешней политике. Он объединяет под единой рубрикой «британского участия» все действия англичан в отношении России в 1918 году, вне зависимости от того, были ли действия англичан инициированы министерством иностранных дел в Лондоне, или же решения принимались ими на местном уровне, в Сибири. Нет никакой тайны вокруг событий, происходивших на местном уровне. Во второй половине октября 1918 года генерал Альфред Нокс, бывший в близких отношениях с адмиралом Колчаком, решительно поддерживал идею установления военной диктатуры. То же самое касается старших офицеров его штаба — полковника Дж. Ф. Нильсона и капитана И. Стевени, поддерживавших близкие отношения с основными заговорщиками вплоть до самых последних дней подготовки переворота. Однако британская политика в отношении России изменилась коренным образом в начале ноября. В течение лета 1918 года, когда союзники всё ещё пытались создать Восточный фронт, Англия была сильно настроена в пользу укрепления русской мощи на Востоке через военную диктатуру. Эта точка зрения пользовалась особой поддержкой военного министерства Великобритании. Британское министерство иностранных дел оставляло свой выбор открытым, но также соглашалось, что такой подход, вероятно, был единственно возможным. В сделанном с оговоркой заявлении, Лорд Сесил, помощник госсекретаря по иностранным делам Великобритании, ясно констатировал, что «единственно возможный выход (в России) видимо заключается в установлении временного военного правительства с последующим восстановлением Учредительного Собрания после установления подлинного порядка» (34). С приближением конца войны британская политика начала меняться в пользу гражданского правительства и с установлением Директории, управляемой коалицией, к официальному признанию Директории (35). По всей вероятности, английские военные и гражданские официальные лица в Сибири были осведомлены об изменении политического курса. Генерал Нокс несомненно знал об этом; следовательно, неудивительно, что он предпочёл отрицать какую-либо прямую связь англичан с событиями переворота (36). На самом деле, в ночь с 17-го на 18-е ноября генерал Нокс был во Владивостоке и, возможно, намеренно отсутствовал в Омске, чтобы уменьшить подозрения о причастности к заговору. Что касается чешского невмешательства в события 17-го ноября, якобы по приказу англичан, существует более разумное объяснение. К середине ноября Первая мировая война окончилась, и Чехословакия стала независимым государством. Стремясь возвратиться на родину. Чехословацкий легион начал прекращать, где только было возможно, своё непосредственное вмешательство во внутренние дела России. Эта точка зрения подтверждается Болдыревым, который в своем дневнике за 19-е ноября описал разговор с генералом Сыровы, командиром Чехословацкого легиона, в котором Сыровы сказал ему, «что он резко против переворота, но добавил, что Степанек (военный министр Чехословакии) запретил чехам вмешиваться в наши внутренние дела» (37).

Каков тогда окончательный вердикт? Кто был прямо ответственен за переворот и кто лишь косвенно замешан в нём? Было бы справедливо сказать, что случившийся в ночь с 17-го на 18-е ноября переворот не был бунтом, организованным реакционными монархическими офицерами, как много лет утверждала советская историография, а скорее смелым захватом власти политической партией, которая на продолжении нескольких месяцев пыталась сместить коалиционное правительство и привести к власти человека, с которым его лидеры разделяли одинаковые надежды и взгляды. Кадеты организовали переворот, определили его исход и, с помощью сообщников из числа военных и членов совета министров, обеспечили его успешное

завершение, назначив адмирала А. В. Колчака, с которым они предпочитали работать с самого начала, Верховным правителем антибольшевистской России. А сам Колчак, которого они назначили на этот пост, участвовал ли он в заговоре? Ответ на этот вопрос зависит от того, как определить слово участие. Вероятно, он не был прямо замешан, но, несомненно, был вовлечён в заговор. Колчак знал, что он намечался кандидатом на пост Верховного правителя; он добровольно выступал в пользу заговора и официально согласился принять на себя верховную власть. Принимая всё во внимание, его приход к власти было конкретным случаем подразумеваемого согласия. Что касается участия англичан в заговоре, то ответ на это менее определённый. Несмотря на косвенные доказательства, весьма маловероятно, что Уайтхол избрал Колчака в 1917 или в начале 1918 года на пост будущего Верховного правителя России, а затем продолжал манипулировать им в этом направлении, непосредственно вмешиваясь во внутреннюю политическую жизнь России. В действительности, англичане имели свой расчёт. Британское министерство иностранных дел видело в Колчаке временное орудие внешней политики — в Месопотамии в качестве противовеса революционной деятельности на Кавказе; во Владивостоке — в качестве противника японского проникновения в восточную Сибирь; и в Омске — в качестве соперника, вокруг которого различные сторонники диктатуры могли объединиться против радикального крыла эсеровской партии. После формирования коалиционного правительства на Уфимской конференции Великобритания больше не видела причин для продолжения поддержки диктатуры во главе с адмиралом Колчаком. Некоторые британские официальные лица, имевшие тесные связи в Сибири, возможно продолжали поддерживать кандидатуру Колчака из соображений личной дружбы и убеждённости в том, что военное правительство будет лучше служить антибольшевистскому делу. Тем не менее, было бы нереалистично полагать, что глава британской военной миссии в Сибири мог игнорировать инструкции своего правительства, невзирая на то, что он думал о них лично. Генерал Нокс был слишком профессионален как военный, чтобы пренебречь приказом свыше.

Как обыкновенно бывает при любой внезапной смене правительства, переворот вызвал цепь реакций широкого спектра, от полного неодобрения до равнодушия и восторженной поддержки. Для генерала Болдырева переворот явился неожиданным и, вызывающим глубокую печаль, испытанием. Он узнал о нём от своего начальника штаба через двадцать четыре часа и смог дозвониться до самого Колчака лишь вечером 19-го. В нескладном и трудном телефонном разговоре Колчак суммировал события 17-18 ноября, в то время как Болдырев пытался выяснить, советовался ли совет министров со ставкой насчёт свержения Директории. По мнению Болдырева, разговор был неудачным. Ему не удалось убедить Колчака, что Директорию следует восстановить. Вместо этого, Болдыреву пришлось подумать, следует ли ему оказывать сопротивление перевороту с помощью всё ещё преданных ему офицеров. С одной стороны, оказывая твёрдую поддержку Союзу Возрождения и его цели, заключавшейся в сохранении коалиционного правительства, Болдырев не хотел уступать, не попытавшись вернуть легитимную власть Директории. С другой стороны, он также не считал честным ввергать народ во вторую побочную гражданскую войну, которая бы ещё более ослабила борьбу против большевизма. В конце концов, он подал в отставку с должности командующего армией, приняв заверения Колчака в том, что его не арестуют и не помешают его выезду за границу (38). В порядке последнего символического жеста протеста против камарильи, назначившей Колчака Верховным правителем, Болдырев произвёл Каппеля в генералы, уведомив его, что «он очень сожалеет, что не смог его посетить на фронте» (39).

Большинство офицеров реагировали на переворот благоприятно, в особенности казачьи командиры и офицеры штаб-квартиры, но были исключения. Генерал Матковский, командующий Второго Сибирского корпуса, бросил вызов новому режиму, угрожая выступить против него, но его начальник штаба уговорил его согласиться со сменой правительства (40). Некоторые офицеры на фронте тоже испытывали смешанные чувства. С одной стороны, они приветствовали установление централизованного военного правительства, которое, они надеялись, теперь возьмёт на себя полную ответственность за долгосрочную борьбу против большевиков. С другой стороны, они желали знать, последуют ли какие-нибудь немедленные улучшения в материальном снабжении фронта и в переброске подкреплений. Свержение Директории было полной неожиданностью для частей на фронте. Новосозданная Белая армия, состоящая из остатков Народной армии и новых формирований с Урала, билась в то время не на жизнь, а на смерть на самарско-уфимском участке. Выдохшиеся физически и морально после нескольких недель постоянных боёв, офицеры с нетерпением ждали свежих подкреплений, а не новой смены правительства. Даже наиболее горячие критики эсеров говорили: «нашли время!» (41). Старшие офицеры высказывались двойственно. Услышав о свержении Директории, Каппель сказал отцу автора, что «всё это хорошо, но лучше бы прислали что-нибудь из тыла на фронт» (42).

Были разногласия в признании нового правительства и за границей и внутри страны. Большинство союзных держав выразили неодобрение и опубликовали декларации, критикующие переворот и осуществивших его лидеров. Исключение составляли японцы, которые предпочли временно не занимать определённой позиции, до тех пор, пока они точно не оценят действия нового правительства. Большинство местных союзных представителей, с другой стороны, приняли перемену, беспристрастно указывая, что будут продолжать работать с новым правительством, а не противостоять ему, несмотря на осуждение переворота их собственными правительствами. Руководители областных русских гражданских и военных образований тоже признали Колчака, за исключением атамана Г.М. Семёнова в Чите, который, следуя примеру своих японских патронов, отказался признать Верховного правителя, с которым у него был личный конфликт с того дня, когда Колчак впервые прибыл в Восточную Сибирь. Эсеры и меньшевики представляли собой единственные основные политические группировки, резко возражавшие против переворота. Некоторые бывшие члены правительства КОМУЧ'а и екатеринбургского Съезда членов Учредительного Собрания грозились начать военные действия против нового режима. Однако большинство населения — даже основная часть сибирского крестьянства — приветствовало приход к власти Колчака в качестве Верховного правителя в надежде, что его руководство не будет злоупотреблять властью и объединит все слои населения в борьбе против большевизма.

2

Принятие власти адмиралом Колчаком устранило многие источники напряжённости в правительстве, среди военных и широких слоев населения, но не сразу удовлетворило союзников, областные правительства и территориальные анклавы. Оно также не положило конец протестам эсеров. С исчезновением Директории и последних остатков эсеровской власти эсеры обратили свою воинственность против нового режима путём расширения революционной пропаганды в армии и среди крестьянства. Некоторые из наиболее радикальных бывших членов несуществующего правительства КОМУЧ'а и Съезда членов Всероссийского Учредительного Собрания зашли настолько далеко, что стали поощрять восстания против нового правительства. Пытаясь умиротворить чувства людей, успокоить военных и проявить твёрдость в отношении оппозиции, Колчак провёл три отдельных мероприятия за первые двенадцать дней своего правления. 18-го ноября он опубликовал сбалансированное заявление о принятии им власти, в котором подчеркнул свободу, закон и порядок, а также свою решимость победить большевиков. Суммируя главные пункты заявления, Колчак объявил: «Я не пойду по пути реакции или по разрушительной тропе узкой партийности; моя главная цель создать боеспособную армию, одержать победу над большевизмом и установить закон и порядок, чтобы народ смог непредвзято выбрать для себя предпочитаемую им форму правления» (43). Эта прокламация была доброжелательно принята в России и во всём мире. Даже те союзники, которые продолжали критиковать новый режим, смягчили своё недовольство переворотом.

Лавируя с целью успокоить сибирских военных, 19-го ноября Колчак вмешался в судебное дело, возбуждённое против полковника Волкова и двух его соучастников, Красильникова и Катанаева, арестованных после того, как они сделали ложное признание, что именно они были ответственны за осуществление переворота. Произведя Волкова в чин генерал-майора, а его двух помощников в полные полковники, Колчак ясно дал понять всем, что они действовали правильно, арестовав эсеровских членов Директории, подозревая начало эсеровского заговора по свержению правительства. Волков и компания были быстро оправданы и суд над ними, как многие предсказывали, превратился в обвинение эсеровской оппозиции против военного правительства. Повышение в чине Волкова и его помощников, исполнило обязательства гражданской камарильи перед сибирской армией за выполнение столь необходимого военного компонента заговора, без которого государственный переворот был бы невозможен.

Наконец 30-го ноября Колчак издал приказ о том, как он будет обращаться с оппозицией. В слабо обдуманном и чрезмерно суровом Приказе № 56 он объявил: «Приказываю всем русским военным начальникам самым решительным образом пресекать преступную работу вышеуказанных лиц, не стесняясь применять оружие... Все начальники и офицеры, помогающие преступной работе вышеуказанных лиц, будут преданы мной военно-полевому суду. Такой же участи подвергнут начальников, проявляющих слабость и бездействие власти» (44). Почти сразу после окончания Уфимского Совещания Съезд членов Учредительного Собрания начал публиковать протесты против военных и кадетского руководства, но эти протесты не считались в полной мере изменой. Даже известная «Черновская грамота» не рассматривалась Директорией, как предательский документ. Однако 18-го ноября в телеграмме отправленной Колчаку, оставшееся руководство КОМУЧ'а объявило его и Вологодского «врагами Родины», грозя направить против них «добровольческие части», если Директория не будет восстановлена (45). Эта телеграмма была прямым оскорблением правительству Колчака, вынуждая его дать хоть какой-нибудь ответ в интересах сохранения своего права на легитимность. Приказ № 56 был таким ответом, хотя его появление, вероятно, было вызвано и докладами генерала Войцеховского, который в то время отчаянно пытался сплотить остатки войск Поволжского фронта, которыми он располагал, для сопротивления приближающимся 1-й и 5-й Красным армиям. Колчаку потребовалось целых десять дней для того, чтобы ответить на телеграмму, поскольку ответ был связан с принятием решений о введении цензуры, закрытии левых газет и прекращении отношений с оппозицией. Приказ № 56 не был просто импульсивным ответом на телеграмму, а намеренно принятым решением, основанным на реальных условиях на фронте и в тылу, где эсеровская пропаганда ставила под угрозу военную готовность антибольшевистских сил после проигрыша сражения под Белебеем (46). Цель приказа не являлась предметом спора, т. к. было ясно, что продолжение эсеровской антивоенной пропаганды было нетерпимым; оспаривался не приказ, а его необычайно суровая фразеология. Приказ разрешал местным командирам и их подчинённым разбираться без суда не только с эсеровскими политическими деятелями, перечисленными в нём, но и со всеми подозрительными элементами. Приказ инициировал тысячи арестов, множество расстрелов и огульных нарушений прав человека, вызвав огромное возмущение в России и за её пределами. Генерал Каппель вынужден был лично просить Колчака спасти В.К.Фортунатова, его эсеровского товарища по оружию и первоначального члена КОМУЧ'а (47). Реакция за рубежом была бурной и широкой. Иностранная пресса подвергала Омское правительство ожесточённой критике за репрессии, а союзники опять грозились приостановить поставки продовольствия и оружия.

Приказ арестовать социалистов и этим укрепить безопасность был горькой ошибкой, особенно когда новое правительство в Омске старалось сцементировать свои отношения с союзниками и консолидировать власть внутри страны. Почему Колчак внезапно предпринял такие строгие и несдержанные действия после своего призыва к политической терпимости и национальному согласию? Почему же он не прекратил применение насилия и нарушение прав человека? Было ли это противоречие результатом временного психологического расстройства в связи с проблемами, возникшими в начале его правления, или частью какого-то более серьёзного недостатка в его характере? Каковы были социальные и психологические основы его политического поведения, и какие плюсы и минусы как человек и политик привнёс он в должность Верховного правителя во время Гражданской войны?

Историки, как правило, избегали этих вопросов. Западные авторы воздерживались от тщательного исследования сильных и слабых сторон Колчака, рисуя неясную картину трагического, но благородного руководителя, внезапно поставленного историей в безнадёжную политическую и военную ситуацию, к которой он был совершенно не готов. Следуя неписаному правилу «De mortuis nil nisi bonum» (о мёртвых говорить лишь хорошее), белые офицеры и политические деятели, пережившие Гражданскую войну и эмигрировавшие на Запад, также воздерживались от суровой критики Колчака. Для большинства из них, несмотря на значительные недостатки,

Колчак оставался легендой — мужественным и благородным вождём, спокойно встретившим расстрел ранним утром 7-го февраля 1920 года. Даже генерал Дитерихс, имевший серьёзные разногласия с Колчаком летом и осенью 1919 года, оставил подробные указания в своём завещании опечатать на пятьдесят лет своё досье на Колчака (48). Советские историки имели другое мнение о Колчаке, они смотрели на него, как на враждебного демона, изображая его промонархическим сатрапом союзников, растратившим русские богатства и одобрявшим зверства и продолжение Гражданской войны. Более того, советские историки делали свои оценки поверхностно, не заглядывая в его личную жизнь и в совокупность достижений и потерь во время его недолгого правления в Сибири. Только с развалом Советского Союза российские историки начали открывать архивные коллекции и публиковать более основательные статьи о Колчаке и его правительстве.

Кто же такой был в действительности Колчак, и что он мог дать «белому» делу? Александр Васильевич Колчак родился в Санкт-Петербурге в 1874 году (49). Как многие другие высшие белые офицеры, он происходил не из дворян или богатых помещиков, а из семьи военных. Его отец являлся военно-морским инженером на Обухов-ском оружейном заводе в Санкт-Петербурге. Будучи ещё мальчиком, Колчак почти нарушил семейную традицию, поступив в частную гимназию, но в четырнадцать лет, в связи с отсутствием в семье достаточных средств, перевёлся в Санкт-Петербургский морской корпус и, окончив его в 1894 году, был произведен в мичманы. Колчак всегда любил учиться, особенно точным наукам, и они продолжали его интересовать в первые годы офицерской службы. Его работы в области океанографии и гидрологии, включая несколько опубликованных статей, привели в 1900 году к приглашению участвовать в арктической экспедиции, организованной Императорским географическим обществом под руководством Э.В. Толля, одного из выдающихся русских исследователей Арктики. Следующие три года были заняты приготовлениями, путешествиями и научными исследованиями, включая руководство спасательной партией, направленной на поиск Толля, погибшего на острове Бенетта в 1902 году. Спасательная операция не удалась, а начало русско-японской войны в 1904 году застало Колчака в Якутске, откуда он поехал прямо в Порт-Артур. Во время русско-японской войны Колчак служил вначале в качестве офицера, ответственного за установление минных полей, и после поражения русских в проливе Цусима в качестве артиллерийского офицера в самой крепости Порт-Артур. Он был взят в плен японцами, но ему разрешили вернуться в Россию в связи с серьёзным заболеванием. В наше время ему, вероятно, был бы поставлен диагноз «ревматоидный артрит», преследовавший его всю оставшуюся жизнь.

Будучи не годным к действительной службе, он провёл остаток 1905 года и первые месяцы 1906 года за составлением карт и публикацией результатов первых трёх лет своего пребывания в Арктике. Колчак вернулся на действительную службу в 1906 году, на сей раз в качестве сотрудника Главного штаба ВМФ, в то время работавшего над реорганизацией русского военно-морского флота в порядке подготовки к войне с Германией. Работа в Главном штабе ВМФ проходила с затруднениями. Дума была против расширения программы военно-морского строительства и ставила под сомнение необходимость коренной реорганизации флота. Чувствуя полную неудовлетворённость своей неспособностью преодолеть политические препятствия, поставленные на пути попыток модернизации флота перед Главным штабом ВМФ, Колчак ушёл с командных постов и вернулся к научной и преподавательской работе в Военно-морской академии. В течение этого периода он специализировался на конструировании и прокладке морских мин. В 1909-1912 годах он принимал участие в двух научных экспедициях в Арктику. В первые два года Первой мировой войны он участвовал в боях на Балтике в качестве командующего эскадрой миноносцев и в июле 1916 года был произведён в контр-адмиралы и назначен Командующим Черноморским флотом. Севастополь был его первым основным назначением, которое в дополнение к его обычным военно-морским обязанностям включало ответственность за местную администрацию и гражданскую жизнь Севастополя. Используя свой опыт на Балтике с минными полями, он провёл выдающуюся работу по охране русских портов вдоль черноморского побережья от нападений германских крейсеров, а также участвовал в планировании русской высадки в Босфорском проливе. Оперативная работа Колчака произвела достаточно благоприятное впечатление на Американскую военно-морскую миссию в России, и она пригласила его в 1917 году посетить Вашингтон, якобы для изучения предложенной союзными державами босфорской операции, а, скорее всего, для использования его знаний в области минного дела (50).

Колчак не ожидал Февральской революции и сопровождавших её социальных беспорядков. Будучи приученным к дисциплине и безусловному выполнению приказов, он счёл чрезвычайно трудным для себя иметь дело с политической ситуацией, вызванной февральскими событиями. Он был отозван в Петроград для консультаций и прибыл туда в конце апреля, увидев в первый раз собственными глазами уличные беспорядки и демонстрации, провозглашавшие «Долой Временное правительство» и «Вся власть Советам» ещё до того, как они стали боевыми лозунгами большевиков. Беспорядки апреля и мая не свергли Временное правительство, но всё же привели к реорганизации кабинета и произвели неизгладимое впечатление на Колчака. Для человека, чья первоначальная цель в жизни заключалась в служении своей стране, беспорядки в апреле и мае казались не только спонтанным проявлением социальных волнений во время сурового политического кризиса, но прямым организованным нападением на саму целостность всего государства. Для него лично все радикальные революционеры, будь то большевики, меньшевики или эсеры, были разрушителями российского государства и его великой истории. Восемнадцать месяцев спустя, эта точка зрения стала важным составным элементом его правительства в Сибири.

Колчак возвратился в Севастополь и пытался навести порядок, однако, не сумев приспособиться к «свободным условиям» службы, созданным революцией, вернулся в Петроград. На встрече с представителями Совета матросских депутатов на своём флагмане перед отъездом в столицу, обессиленный и раздражённый требованиями взбунтовавшихся матросов разоружить офицеров, Колчак вынул свой морской кортик (51) — офицерский символ абсолютной власти — и демонстративно выбросил его за борт. Весть об «инциденте с кортиком» дошла до Петрограда ещё до того, как Колчак вернулся в столицу. Приукрашенный рассказами о его бескомпромиссной позиции к Совету матросских депутатов, севастопольский инцидент внезапно возвысил его в глазах партии кадетов в Петрограде как легендарного лидера, открыто выступающего против эксцессов революции. В Петрограде Колчак встретился с Гучковым, Милюковым и другими кадетскими знаменитостями, и впервые столкнулся лицом к лицу с политикой на государственном уровне. В Петрограде он присутство-

вал на совещаниях Национального Центра (секретной организации, финансируемой кадетами для содействия военной диктатуре генерала Алексеева), что наводит некоторых его биографов на мысль о том, что он уже тогда участвовал в заговоре против всех социалистов и революционеров. Приглашение Колчаку посетить США было наконец одобрено Керенским, и в середине июля Колчак направился в Нью-Йорк, проведя по дороге две недели в Лондоне, где встречался со старшими чинами британского адмиралтейства. В своей краткой автобиографии, обнаруженной в Государственном архиве Российской Федерации, Колчак признаёт, что хотя он был определённо заинтересован в посещении США, политическая подоплёка его отъезда в Америку состояла в том, что Керенский хотел, чтобы Колчак покинул Петроград, т. к. он становился слишком популярным в кадетских кругах (52).

В США Колчак встретился со своими американскими коллегами, был принят президентом Вильсоном и госсекретарём Лэнсингом и посетил Военно-морскую академию США. В конце октября, после двухмесячного пребывания в США, он купил билет в Россию через Японию и Владивосток и, по прибытии в Токио, узнал о большевистском перевороте в Петрограде, о перемирии между Россией и Германией и о мирных переговорах в Брест-Литовске. Расстроенный и униженный капитуляцией России, он нанёс визит британскому послу в Токио и предложил свои услуги Великобритании, «тем самым исполняя», как он выразился, «свой долг перед Родиной и союзниками» (53). Британское министерство иностранных дел, полагая, что он, вероятно, будет полезен британским интересам на Ближнем Востоке в случае революционного восстания на Кавказе, направило его через Сингапур в Ирак на месопотамский фронт. В Сингапуре он получил от князя Кудашева, русского посла в Пекине, телеграмму, в которой тот сообщал Колчаку, что он будет более полезен делу союзников на Дальнем Востоке и, следовательно, должен вернуться как можно скорее в Россию. Колчак прибыл в Пекин в апреле 1918 года в то время, когда генерал Хорват, генеральный управляющий КВЖД, начинал организовывать антибольшевистское сопротивление в Харбине.

В военном плане, задание Колчака состояло в оказании помощи силам Хорвата в построении самостоятельной антибольшевистской русской армии вдоль железнодорожной полосы в Северной Манчжурии и на Дальнем Востоке. В политическом плане, задание преследовало значительно более сложную цель. В течение нескольких месяцев японцы увеличивали свой контингент в Северной Манчжурии и на российском Дальнем Востоке, расширяя свое влияние в Забайкалье при поддержке непокорного Г. М. Семёнова, атамана Забайкальского казачьего войска. Русские патриоты возмущались японским вторжением, а англичане и американцы всё больше и больше беспокоились о том, что расширяющееся японское присутствие в Северной Манчжурии и в Восточной Сибири нарушит деликатное геополитическое равновесие, установленное на Дальнем Востоке после русско-японской войны. И Англия и США хотели ограничить самостоятельность японских действий на Дальнем Востоке, требуя от Японии проведения их операций коллективно, вместе с остальными союзными державами. Идея состояла в том, чтобы заставить всех союзников, включая Японию, действовать совместно с антибольшевистским командованием, организованным под руководством адмирала Колчака в Харбине, а не отдельно с различными и часто конкурирующими русскими антибольшевистскими силами, действовавшими вдоль железной дороги. Англичане особенно хотели, чтобы Колчак возглавлял эту операцию. В письме английскому военному министерству генерал Нокс, глава Британской военной миссии в Сибири, заявил с предельной ясностью, что, по его мнению, «Колчак является лучшим русским для осуществления нашей цели на Дальнем Востоке» (54). Идея коллективной организации союзников так и не стала реальностью. Генерал Накадзима, глава Японской Военной Миссии в Манчжурии, отказался от сотрудничества, не получив от русских обещаний территориальных уступок, и адмирал Колчак прекратил переговоры в порыве гнева, о котором он позже выразил сожаление следующими словами: «Я очень сдержанный человек, но иногда я действительно взрываюсь» (55).

Он пытался вовлечь атамана Семёнова в переговоры с японцами, поехав в его штаб-квартиру на русско-китайской границе, но нарвался на грубый отказ. Колчак вернулся в Харбин с пустыми руками и полностью разочарованным в возможности организовать коллективные действия союзников на российском Дальнем Востоке. Японцы, проводившие свою собственную политику экспансии в Сибири, очевидно, предупредили Семёнова не заключать каких-либо политических или военных соглашений с Колчаком.

Менее прямолинейный и политически более ловкий человек Мог бы чего-нибудь достигнуть, водя за нос японцев в интересах антибольшевистского дела на Дальнем Востоке, но Колчак был лишён этих качеств. Вместо этого, он отдалил самого важного союзника на Дальнем Востоке, способного оказать быструю помощь в большом масштабе. В течение ещё нескольких месяцев он продолжал заниматься проблемами объединения антибольшевистких сил на Дальнем Востоке, но поняв, что из этого ничего не выйдет, отказался от своего назначения и уехал в Японию, надеясь достичь успеха в Токио. Начальник японского генерального штаба отнёсся к нему вежливо и дружелюбно, но их переговоры ни к чему не привели. В Токио у Колчака был очередной приступ ревматоидного артрита, и ему пришлось остаться там, в течение двух месяцев до возвращения во Владивосток в начале сентября. Согласно копии протокола его допроса в Иркутске, он надеялся пробраться к генералу Деникину на юг России (56). Питер Флеминг, английский биограф Колчака, полагал, что он направлялся в Омск. Ссылаясь на письмо от генерала Нокса военному министерству Англии, Флеминг высказывает предположение, что Колчак ехал в Омск «ещё раз при британском содействии» (57). Однако более внимательное ознакомление с письмом Нокса показывает, что оно было написано не тогда, когда Колчак находился на пути в Омск, а много раньше, когда его вызывали в Харбин, весной 1918 года.

Во Владивостоке Колчак встретил генерала Нокса, направлявшегося в Омск занять пост начальника Британской военной миссии. Они покинули Владивосток вместе и прибыли в Омск одним поездом. Это обстоятельство постоянно приводило советских историков к заключению, сделанному на косвенном основании, о британском участии в перевороте в Сибири. Прибытие Колчака в столицу Всероссийского Временного правительства совпало с восхождением к власти Директории, члены которой были заняты выбором новых членов кабинета министров. По рекомендации генерала Болдырева Колчак был избран на должность министра по военным и военно-морским делам. Приняв эту должность, он исполнял её вплоть до ноябрьского государственного переворота, сделавшего его Верховным Правителем России.

По ряду причин, как физиологических, так и психологических, в действительности Колчак не имел достаточных способностей для роли лидера антибольшевистской оппозиции. Задача объединения разрозненных сил контрреволюции против большевиков и их руководства в момент, когда антибольшевистские силы в восточной России и в Сибири уже начинали слабеть, была за пределом его возможностей и способностей. Он был больным, нервным человеком, постоянно подверженным приступам ревматоидного артрита, часто делавшим его нетрудоспособным в течение нескольких недель подряд. Через две недели после его назначения Верховным правителем он опять заболел, на этот раз, по словам сотрудников его штаба, воспалением легких, прекратив прямую связь с членами кабинета, кроме его ближайшего окружения. Адмирал проболел почти два месяца до середины января 1919 года (58). Как сегодня, так и в начале 20-го столетия, первейшим средством против боли от ревматоидного артрита был кодеин. Совсем неслучайно поэтому, некоторые журналисты считали Колчака наркоманом. Болезнь была хронической, время от времени проявляясь острыми приступами, истощавшими энергию и ослаблявшими рассудок и уверенность в себе до предела, при котором он практически не мог действовать или реагировать разумно. Вспоминая дни, проведённые Колчаком в Токио, Дмитрий Абрикосов, поверенный в делах русского посольства в Токио после отъезда посла князя В. Н. Крупенского, с должной наблюдательностью подметил, что «сразу можно было видеть, что [Колчак] был больным человеком, находившимся в состоянии самого высокого нервного напряжения. Я никогда не забуду его маленькую, аккуратную, морскую фигуру, ходящую взад-вперёд по лужайке перед нашей канцелярией, курящего сигареты одну за другой и говорящего о своих планах» (59). Генерал Касаткин, начальник военного транспорта при штаб-квартире армии в Омске описал это несколько по-другому. Ссылаясь на припадок гнева Колчака по поводу частичной отгрузки золота во Владивосток для оплаты за военные поставки, Касаткин вспоминает, как «Колчак гневно нас критиковал, нервно размахивая руками, за то, что не был информирован» (60).

У Касаткина возможно и были основания унижать Колчака — Касаткин был несправедливо обвинён ближайшим окружением адмирала в намеренном игнорировании скандала с взяткой, в котором были замешаны непосредственно подчинённые ему офицеры. У генерала барона А. П. Будберга, начальника снабжения Белой армии в Омске, таких оснований не было, но он был ещё менее щедр, изображая своего главнокомандующего. В своём опубликованном дневнике он назвал Колчака «большим больным ребёнком, чистым идеалистом, покорным рабом своего долга, идеалов и России; он несомненно неврастеник, быстро теряющий контроль над собой; он крайне запальчив и несдержан в проявлении недовольства или гнева» (61). Являлись ли припадки гнева и крайнего нервного возбуждения у Колчака следствием физической боли или психологического расстройства никогда не было точно установлено.

Достаточно сказать, что такие эпизоды часто повторялись и всегда серьёзно мешали правительству в исполнении своих повседневных функций в области как внутренней, так и внешней политики.

Личная жизнь Колчака тоже была психологически напряжённой. Его церковный брак потерпел крах, и он влюбился в Анну Темиреву, 26-летнюю бывшую жену своего сослуживца, дочь выдающегося русского музыканта. Хотя вначале он пытался скрыть эту связь, под конец он говорил о ней довольно открыто и даже брал Темиреву с собой на многие правительственные приёмы. Недавно обнаруженная переписка между Колчаком и Темиревой показала, что их союз был истинным и нежным, и, в конце концов, кончился для неё тюрьмой вместе с адмиралом (62). Тем не менее эта связь не мешала ему беспокоиться о своей бывшей жене и сыне, которых он оставил в Севастополе. Эта ситуация причиняла ему значительное беспокойство до тех пор, пока он наконец не уверился в том, что они успешно ускользнули из Крыма и живут в Париже, получая помощь от Русского Политического Центра в Париже (63).

Не будучи человеком, легко приспособляющимся к обстоятельствам, Колчак испытывал в Омске те же разочарования, что и в Петрограде, Севастополе, Харбине и Токио, только в значительно увеличенной степени. До боли принципиальный, прямой и бескомпромиссный, Колчак был склонен преуменьшать силу дипломатии, тем самым, отчуждая важных союзников в России и за границей. Качества, которые могли бы быть превосходными в менее критических обстоятельствах, мало стоили в такое время, когда всё белое движение зависело от умения одного человека изменить ход истории. Антибольшевистская Россия нуждалась в физически активном, харизматическом лидере и в стойком государственном деятеле, способном объединить антибольшевистскую оппозицию и с помощью союзников повести победоносную войну против большевизма. Колчак не был таким человеком. Он, прежде всего, был квинтэссенцией кадрового русского офицера старой школы с романтизированными идеями о чести, правилах поведения в обществе и невмешательства в политику, качествами, которые могли рассматриваться желательными в мирное время, но значили очень мало в смертельном столкновении его правительства с прагматичным и динамичным руководством Ленина и Троцкого. Много лет спустя, находясь в эмиграции, и, погружённый в изучение работ выдающихся философов, отец автора грустно заметил, что «мы были младенцами, когда дело касалось политики, нашему формальному образованию и опыту не хватало даже самого элементарного понимания того, как вести войну с помощью пропаганды, благоприятных отношений с союзниками и гражданским населением, и с политическими требованиями вновь созданных соседних государств России, то, что Ленин и его окружение понимали и практиковали превосходно» (64). Этот недостаток пронизывал всю командную структуру Белой армии и гражданского правительства вплоть до самых верхов, особенно затрагивая адмирала Колчака, который был больше поглощён мыслями о чести, преданности своих командиров и нерушимости границ русского государства, чем основным вопросом, как наилучшим образом создать устойчивое правительство в противовес большевизму.

Как многие хорошо образованные высшие армейские и флотские офицеры, он сознавал необходимость существенного реформирования российской политической системы в случае сохранения монархии и по большинству вопросов сходился во взглядах с партией кадетов, отдавая предпочтение конституционной монархии на британский лад. К примеру, он был одним из первых высших офицеров, присягнувших Временному правительству после Февральской Революции. Он говорил, что «новое правительство стоит полностью за благо страны, что старое правительство оказалось банкротом и заменилось новым» (65). Однако, как почти все офицеры в мире, он одновременно был консерватором, сочувствующим более традиционным элементам в русском обществе и правительстве. Это касалось особенно социальных вопросов, влиявших на внутреннюю политику. Можно сказать, что в то время, как его разум аргументировал в пользу реформ и демократии, эмоции оставались в плену традиций и авторитарного опыта его раннего воспитания и последующего развития на государственной службе. Он не отрицал необходимость реформ, но его подход к ним был эволюционным, а не революционным. Он ненавидел революцию и всё связанное с ней, логически объясняя отречение от престола Николая Второго и формирование Временного правительства не как революцию, а как законную передачу власти одним правительством другому правительству в результате гибельной войны. Следовательно, у него были существенные расхождения между тем, что он объявлял своей политикой, и тем, что он был готов осуществить на практике. Как будет видно из последующих глав, указанный конфликт между теорией и практикой управления касался свободы печати, финансовой политики, земельной реформы и, к самому большому сожалению, отношений с областными правительствами, особенно теми, которыми руководили атаманы Семёнов и Калмыков.

Колчак органически не годился для выполнения трудного задания, которое он взял на себя. Знавшие его и тесно работавшие с ним люди видели два серьёзных недостатка в его характере. Они обвиняли его в удивительно недальновидной оценке людей и в нежелании применять свою волю в критических ситуациях. Были и другие недостатки, которые оказывали влияние на его суждения и ограничивали возможность его действий. Дело было не в том, что он не мог судить о характере людей или претворять в жизнь свою волю, когда это было нужно, а в том, что обстоятельства и его собственные политические и психологические предпочтения часто заставляли его рассматривать потенциальных подчинённых с идеологических позиций. Будучи выдвинутым на должность Верховного правителя коалицией, включавшей не только кадетов, но также сибирских казачьих офицеров — сторонников жёсткой линии, остававшихся, за небольшим исключением, монархистами, Колчак не мог пренебрегать их предпочтениями и политическими требованиями. Для них любой участник Гражданской войны, связанный с большевиками, меньшевиками и эсерами, пусть даже случайно, являлся человеком, которому нельзя было доверять, вне зависимости от его открыто выраженных намерений действовать против большевиков. При таких взглядах Колчак почти всегда предпочитал выбирать в сотрудники антибольшевистких «крестоносцев» без учёта их военного и административного опыта. Поэтому неудивительно, что ни один из офицеров генерального штаба, успешно боровшихся против Красной армии на Волге и Урале, не был назначен старшим полевым командиром или начальником отдела в ставке, по крайней мере, до тех пор, когда уже было слишком поздно изменить ход событий. В глазах Колчака они были или представителями армии КОМУЧ'а или сотрудничали с ней. Кроме того, Колчак считал таких офицеров, как Каппель, Молчанов, Войцеховский и Бангерский, отдававших предпочтение партизанской тактике против Красной армии вместо проведения крупномасштабных фронтальных наступлений, слишком независимыми и недостаточно ортодоксальными с точки зрения ведения настоящей войны(66). Та же идеология исповедовалась относительно выбора старшего командного состава в штаб-квартире армии. Решая вопрос, кто должен быть назначен его начальником штаба, Колчак отверг кандидатуры таких опытных офицеров, как генерал А. И. Андогский, директор Военной академии, и генерал М.К. Дитерихс, генерал-квартирмейстер русской армии в 1917 году. Антибольшевистский мандат Андогского был подпорчен его участием в одной делегации с Троцким в мирных переговорах с Германией в Брест-Литовске, и тем, что он продолжал оставаться директором Военной академии на территории, контролируемой большевиками. Назначение Дитерихса тоже было отвергнуто в виду его близости к просоциалистически настроенному Чехословацкому легиону.

Выбор Колчаком своих помощников также страдал от его личных пристрастий. Он любил назначать в качестве старших штабных и полевых командиров молодых, эгоцентричных, честолюбивых, чрезмерно импульсивных и красноречивых офицеров с политическими наклонностями. Он предпочитал иметь в качестве близких сотрудников людей, извергавших антибольшевистскую риторику и обещавших чудеса, но не имевших какого-либо реального опыта или подготовки в государственном управлении или в проведении крупномасштабных военных операций. Два наиболее вопиющих примера этого были: назначение Колчаком А.Д.Лебедева в качестве своего начальника штаба и Р. Гайды в качестве командующего Северной армией. Лебедев был самонадеянным полковником Генерального штаба без всякого боевого опыта, проведшим почти всю Первую мировую войну в качестве помощника пресловутого генерала Сухомлинова, военного министра России, опозоренного во время Первой мировой войны. В поисках приключений и личного продвижения после Февральской революции Лебедев сначала примкнул к Корнилову и Добровольческой армии в южной России, а затем через несколько месяцев появился в Омске «прямо из-под земли», по словам Гинса, в качестве представителя генерала Деникина и южной Добровольческой армии. Гайда был честолюбивым двадцативосьмилетним чешским кондотьером, служившим в черногорской армии в течение первых двух лет Первой мировой войны и перешедшим в Чехословацкий легион, когда он был сформирован в 1917 году. Будучи ярым антикоммунистом, он снискал доверие Колчака и его сибирских полковников, показав себя бесстрашным командиром небольшой чехословацкой антибольшевистской полевой армии, действовавшей в Восточной Сибири. Неясно, почему Колчак выбрал именно Лебедева и Гайду. Было ли это потому, что его привлекали люди, во многом обладавшие противоположными ему качествами, или на Колчака действовала их смелая антибольшевистская риторика? А, может быть, причиной тому было отсутствие собственного опыта в ведении сухопутной войны? Что располагало его к людям с сомнительными военными знаниями? Прямолинейный генерал барон А. П. Будберг, начальник снабжения после марта 1919 года, был уверен, в том, что Колчак был совершенно незнаком с сухопутным военным делом и основами военной администрации (67).

Сделав свой выбор, Колчак энергично защищал назначенных им подчиненных, отказываясь делать им замечания или заменять их, даже, когда было всем очевидно, что они не могли выполнить задание или превышали свои полномочия. Вместо этого, он назначал различные комиссии, которые ничего не достигали в своих расследованиях в условиях быстро менявшейся обстановки Гражданской войны (68). Лебедев и Гайда были в конце концов сняты со своих постов после обильной критики со стороны полевых командиров, но были заменены другими, равно неспособными «политическими генералами». Это неумение Колчака требовать профессиональной компетентности от своих избранных по принципу идеологической приемлемости помощников раздражало более способных фронтовых командиров, влияя на моральное состояние всей армии. В знаменитой речи, обращенной к парламентской армии перед битвой при Марстон Муре, Кромвель мудро подметил, что «выбирая людей для государственной службы, государство не принимает во внимание их мнения, если они готовы преданно и умело служить ему; этого достаточно». Однако Колчак не желал соблюдать этот принцип. В отличие от Ленина и Троцкого, готовых использовать опытных царских офицеров на высших командных должностях в Красной армии, Колчак был не способен возложить ответственность на офицеров, чья политическая линия и взаимоотношения с подчинёнными строились на менее бескомпромиссной основе, чем у него самого. Упор Колчака на идеологическую непорочность его главных военных советников нанёс огромный вред весеннему наступлению 1919 года и продолжению Гражданской войны в целом.

Склонность Колчака к воинствующим антибольшевистским фанатикам передавалась и казачьим атаманам. Будучи непоколебимыми монархистами по своим политическим убеждениям, они были бесспорно настроены против большевиков, но в то же время они были мародёрствующими бандитами, не стеснявшимися применять свою власть для подавления восстаний с чрезмерной жестокостью на контролируемых ими территориях. Их вопиющее пренебрежение к правам неказачьего населения вызывало широкое недовольство в Сибири, подрывая доверие к омскому правительству. Колчак хорошо знал об этих правонарушениях, но не решался осудить их поведение из опасения, что это не будет одобрено крайне правыми кругами его администрации. Некоторые, например Г.М. Семёнов, отказавшийся признать власть Колчака в Забайкалье, находились слишком далеко от Омска, чтобы быть обузданными принудительно. Однако других, создавших свои политические владения в Западной и Центральной Сибири, следовало арестовать, судить военным трибуналом и выставить примером для всего населения Сибири. П. П. Иванов-Ринов, атаман сибирских казаков в Западной Сибири, и Б.В.Анненков, атаман Семиреченского казачьего войска, проявляли особую жестокость в густо населённых районах Сибири. В попытках подавить рабочие беспорядки в городах и крестьянские восстания в сёлах, они зверски расправлялись с сопротивлявшимся населением, вызывая массовую враждебность к Колчаку и Белой армии.

Нежелание Колчака преследовать нарушителей законности оказывало чрезвычайно ослабляющий эффект на ход Гражданской войны. К середине 1919 года широкие слои населения начали выступать против правительства Колчака. Набор новобранцев стал почти невозможен. В Центральной и Восточной Сибири возникло партизанское движение. Пользуясь этим, Москва начала широкую пропагандистскую кампанию против Колчака и сильно преувеличенных правонарушений белых, побуждая многих эсеров и меньшевиков примкнуть к большевистскому подполью в Сибири. Статьи, публикуемые в иностранной и эмигрантской прессе, тоже подливали масло в огонь. Они обращали внимание мирового общественного мнения на приписанные большевиками белым зверства в далёкой Сибири, нанося, таким образом, вред отношениям с США и Англией, ставя под угрозу военную помощь Белой армии. С точки зрения отношений Колчака с гражданским населением и правительствами союзников, весь спектр белых зверств (действительный или преувеличенный) становился определяющим негативным фактором в ведении войны.

Колчак никогда по настоящему не понимал, как такие побочные факторы могли влиять на ход Гражданской войны. Его правительство никогда не стояло близко к массам, и у него самого не было ясного представления о политических событиях, происходивших в столицах союзных держав. Наиболее серьёзным недостатком Колчака являлось его неумение признать, что Гражданская война в России велась не только на поле сражения, но и в прессе, в кабинетах союзников, а также в определении позиций и стремлений гражданского населения. Колчак не мог тягаться с Лениным и Троцким, чьи годы политической закалки в рядах международных революционеров превратили их в превосходных пропагандистов и мастеров политического маневрирования.

ПРИМЕЧАНИЯ К ГЛАВЕ ПЯТОЙ

1. Ранние советские интерпретации переворота можно найти у А. С. Бубнова, Л.М. Спирина, П. С. Парфёнова, П.Н. Дорохова.

2. Недавнюю советскую историографию о перевороте и о развале правительства Колчака можно найти у Г.З. Иоффе и Н. Г. Думовой.

3. О советской точке зрения 1980-х годов на Гражданскую войну, как классовую борьбу, смотрите у В. Д. Поликарпова.

4. По мнению автора, работа Стивена М. Берка «Государственный переворот адмирала Колчака» (Columbia University. 1971, Ph. D. Dissertation) по сей день содержит наиболее исчерпывающий анализ этого государственного переворота, основанного на материалах, доступных западным исследователям до 1991 года.

5. Вологодский. Неопубликованные статьи, 1918-1925 г.г. АФГИР; Серебренников. Статьи, 1906-1969 г.г. АФГИР.

6. ССК. Т.1.С.306.

7. Е. Varneck and Н. Н. Fisher.

8. Alfred Knox, Maj. Gen. With the Russian Army, 1914-1917. — London, 1921.

9. Мельгунов. Трагедия адмирала Колчака. Т.Н. С.138-140.

10. Berk. Р.399-475.

11. ССК. T.1. С.307; Вологодский. С.34. АФГИР; Сукин И.И. Неопубликованные мемуары. ЛРА; Серебренников. С.219. АФГИР.

12. О взглядах Жардецкого на диктатуру, смотрите главу 7; о многочисленных выступлениях Пепеляева, см.: Rosenberg. Р.293-295.

13. Smele. Civil War in Siberia. P.50-107.

14. Письмо А.И. Сыромятникова И. А. Михайлову от 14 апреля 1919 года; неопубликованный дневник В. Н. Пепеляева; черновик неопубликованного дневника А. В. Колчака; неопубликованный дневник капитана И. Бафталовского. ГАРФ. Ф.5844. Оп.2. Д.47 и Ф.5881. Оп.2. Д.242.

15. Письмо А. И. Сыромятникова. Коллекция Колчака. ГАРФ.

16. Колобов. АФГИР.

17. Varneck and Fisher. P. 169.

18. Письмо А.И. Сыромятникова. Коллекция Колчака. ГАРФ.

19. Там же.

20. Там же.

21. И. Бафталовский, Неопубликованный дневник. ГАРФ. Ф.5881. Оп.2. Д.242.

22. Зензинов, ред. Государственный переворот адмирала Колчака в Омске.

23. Письмо А.И. Сыромятникова. ГАРФ.

24. Заговорщики не могли не знать, что свержение Директории из пяти членов и установление диктатуры сделало бы будущие отношения с союзниками и либеральными слоями русской общественности более обострёнными, если бы Директория была официально признана союзниками. См.: Ullman. Р.277-279.

25. Бафталовский И. Неопубликованный дневник. Коллекция Колчака. ГАРФ.

26. ССК. Т. 1. С.306-309; Вологодский. С.34.

27. Bunyan. Р.370-371.

28. Иоффе. С.37-38, 140-141.

29. Janin. Р.ЗО-31.

30. Болдырев. С. 135.

31. Максаков и Турунов. С.270.

32. О недавнем западном взгляде на переворот, см.: Pereira. Р. 101—104.

33. Сукин. С.34-35, ЛРА.

34. Ullman. Р. 143.

35. Ibid. Р.277-279.

36. Knox. Р.274.

37. Болдырев. С. 111.

38. Там же. С. 112-114.

39. Там же. С. 109.

40. Иоффе. С. 140.

41. Петров. От Волги до Тихого океана. С.61.

42. Там же.

43. Колчак. К населению России. 18 ноября 1918 года. Коллекция Колчака. ГАРФ.

44. ССК. Т.Н. С. 13.

45. Максаков и Турунов. С.270-271.

46. Петров. От Волги до Тихого океана. С.61-62.

47. Там же. С.250.

48. Письмо от 21 октября 1937 года генерала Вальтера генералу Петрову с приложенным Приказом № 200. указывающим как распорядиться архивом генерала Дитерихса в Шанхае. Коллекция Петрова. АФГИР.

49. Биографический очерк Колчака основан на работе В. Шишкина «Колчак о себе», черновике автобиографии Колчака, хранящейся в коллекции ГАРФ, протоколах допросов Колчака в Иркутске и различной информации, почерпнутой автором из разговоров о Колчаке с белыми офицерами, служившими под его руководством.

50. Charles Weeks and J. Baylen. Admiral Kolchak's Mission to the United States//Military Affairs. 1976. Vol.40: 2.

51. Парадный кортик, которым Колчак был награждён за свою службу на Балтике во время Первой мировой войны.

52. Шишкин. Колчак о себе //Грани. № 165. С. 139; ГАРФ 01.5844.

53. Шишкин. С. 140.

54. Fleming. Р.76.

55. Varneck and Fisher. P.123.

56. Ibid. P. 153.

57. Fleming. P.76.

58. ССК. Т.П. C.98-99.

59. Abrikossow. Revelations of a Russian Diplomat. P.276-277.

60. Касаткин. Ненапечатанная рукопись. БАКУ.

61. Будберг. Дневник белогвардейца. С.333.

62. Шишкин. «Моя милая бесконечно дорогая Анна Васильевна».

63. Земгор (Комитет земств и русских городов для оказания помощи русским беженцам за границей). ЛРА.

64. Из разговоров автора со своим отцом о русской Гражданской войне.

65. Varneck and Fisher. P. 34.

66. Эйхе. Опрокинутый тыл. С. 143.

67. Будберг. С.267.

68. Иностранцев. С.148-157.


Глава шестая. В ТЫЛУ

1

С устранением Директории, расправой с эсеровским руководством и остановкой наступления Красной армии на западных склонах Урала Омск был уверен, что есть основания для радости.

Пришло ощущение, что худшее осталось позади, и правительство Колчака теперь могло начинать создавать прочный политический и военный базис в противовес большевистскому режиму в Москве. Однако истинное положение дел было совершенно иным. Почти на всех уровнях государственного и военного управления, а также отношений с союзниками существовали огромные трудности, которые следовало преодолеть или по крайней мере устранить до тех пор, пока новое правительство станет более стабильным. Описывая положение в Омске в начале 1919 года, глава пресс-службы Колчака Н. В. Устрялов комментировал: «Общее политическое положение смутно, тревожно, неустойчиво. На глазах ухудшаются отношения с союзниками, шевелится внутренний большевизм, ... с другой стороны нарастает самая чёрная и бессмысленная военная реакция. Жизнь всё время как на вулкане. Мало у кого есть надежда победить большевиков» (1).

Причинявшие беспокойство очаги сопротивления и рабочие волнения угрожали существованию нового правительства. Хотя сила большевистского подполья в областных центрах Сибири была минимальной, забастовки, восстания и гарнизонные бунты случались довольно часто в течение двух последних месяцев 1918 года и первого квартала 1919 года (2). Некоторые восстания в деревнях были ускорены призывом новобранцев на военную службу, а другие являлись результатом большевистской и эсеровской антиправительственной пропаганды и ложных слухов о переменах в земельной реформе. В течение ноября 1918 года произошли восстания в Томской и Енисейской губерниях, а в декабре забастовки железнодорожных рабочих на Транссибирской магистрали временно приостановили поставки боеприпасов и военного оборудования из Владивостока (3). Рабочие волнения в Красноярске и Петропавловске также беспокоили Омск, но наиболее опасной угрозой для правительства было восстание в самом Омске.

В ночь на 22-е декабря железнодорожные рабочие, возглавляемые большевиками-подпольщиками, ворвались в омскую тюрьму и освободили около 250 арестантов, многие из которых являлись политзаключёнными. Среди них были эсеровские руководители, арестованные в декабре в соответствии с Приказом № 56. Этот бунт вызвал значительную панику в белой столице, особенно в Коломзино, предместьи Омска, где повстанцам удалось перерезать железную дорогу и занять железнодорожный вокзал (4). Попытка большевиков захватить Омск была плохо спланирована и ещё хуже выполнена, а восстание было жестоко подавлено войсками городского гарнизона, причём потери среди восставших доходили до 1000 убитых (5). Среди бежавших политических заключённых, позднее добровольно вернувшихся в тюрьму, получив заверение начальника омского гарнизона, что останутся невредимыми, было некоторое число эсеров — членов Учредительного Собрания и членов правительства КОМУЧ'а. Многие заключённые эсеры были приняты за большевиков и зверски убиты обезумевшими отрядами сибирских казаков и антибольшевистскими смутьянами. Советские историки приписывают эту бойню старшим офицерам Белой армии и начальнику омского гарнизона (6). Гинс отрицает это и возлагает вину на порочность и беззаконие антибольшевистских экстремистов, указывая на то, что Колчак в действительности намеревался освободить всех заключённых эсеров, но министр юстиции не успел это сделать вовремя (7). Бойня эсеров встревожила сибирские либеральные круги и нанесла огромный вред репутации нового правительства за рубежом. Для многих наблюдателей это кровопролитие казалось ещё одним примером того, как мирное предложение адмирала Колчака «установить законность и порядок, не следуя по пути реакции» (8), оказалось каким-то образом проигнорированным.

Большевики применяли официально установленную жестокость и террор, как способ обращения с повстанцами, начиная с июльских восстаний в Москве и Ярославле. Убийство пленных социалистов в Омске на глазах руководителей правительства было первым случаем массового террора и мести белых. До этого были отдельные случаи белого террора, главным образом в окраинных областях Сибири, — произвольные расстрелы, убийства и многочисленные случаи грубых репрессий, но не было массовой мести во имя сопротивления большевистской идеологии и власти. Омская резня породила новое измерение в Гражданской войне на Востоке России, эпидемию отмщения, ставшую составной частью ужасного братоубийства. Во имя революции и классовой борьбы красные комиссары устраивали массовые казни белых офицеров, православных священников и перебежчиков. Осенью 1918 года в одной лишь Пермской губернии сотни монахов, монашенок, священников и, по крайней мере, пять епископов были расстреляны большевиками, якобы за публичные выступления против коммунизма (9). В ответ белые фанатики зверски убивали красных комиссаров, социалистов-евреев и политизированных рабочих, активно выступавших против режима Колчака. Декабрьская резня в Омске запятнала уже без того подмоченную репутацию нового режима, вызывая широкие протесты со стороны русской либеральной интеллигенции и зарубежных наблюдателей и руководителей (10).

Отношения с казачьими атаманами тоже были не без порока. Подобно дисциплинарным проблемам генерала Деникина на Юге России, вытекавшим из сотрудничества Добровольческой армии с донскими и кубанскими казаками, у Колчака тоже был полон рот забот, связанных с сибирскими казаками. Иванов-Ринов и его сибирские казаки оставались источником постоянного раздражения для Колчака из-за их жестокого обращения с гражданским населением. Но настоящим чёрным пятном был Г.М.Семёнов, непослушный атаман Забайкальского казачьего войска. У него был давний конфликт с Колчаком, ещё с тех дней, когда Верховный правитель находился в Харбине, пытаясь создать с помощью союзников единое антибольшевистское сопротивление вдоль восточной ветки Транссибирской магистрали. Им не удалось уладить свои разногласия, причём Семёнов не имел намерения сделать это и теперь. Несмотря на сильное давление со стороны других союзных Колчаку казачьих вождей, Семёнов отказывался признать Колчака в качестве главы Всероссийского Временного правительства. Верховный правитель

был вынужден издать знаменитый Приказ № 61, в котором он угрожал Семёнову лишить его воинского чина и всех орденов и отличий, но и это не изменило поведение Семёнова (11). Колчак искал помощи у союзных держав, включая американцев, но никто не хотел вступать в спор с Семёновым, потому что он пользовался покровительством японцев (12). Нежелание Семёнова признать омское правительство приводило к отделению русского Дальнего Востока от остальной части Сибири, угрожая перевозкам военного имущества и боеприпасов между Владивостоком и Омском. Штаб-квартира Семёнова находилась в Чите, и семёновские разъезды постоянно останавливали поезда, следовавшие на Восток, на станции Даурия, где обыскивали пассажиров и реквизировали у них принадлежавшие им золотые монеты, оставляя, по распоряжению Семёнова, всего 2.000 золотых рублей на руках. Казаки Семёнова нападали на местные золотые рудники и останавливали поезда, двигавшиеся в западном направлении, с целью захвата военного снаряжения и продовольствия (13). Адмирал Колчак не был способен преодолеть неповиновение Семёнова, которое серьёзно подрывало военные усилия белых и власть Верховного правителя в подчинённых Омску районах.

Отношения с некоторыми представителями союзных держав в Сибири тоже были натянутыми. Генерал Морис Жанэн, глава французской военной миссии, прибыл в Омск в ноябре 1918 года для принятия командования антибольшевистскими войсками в Сибири. Свободно владевший русским языком, предельно властолюбивый, Жанэн пытался получить командование над всеми военными подразделениями в Сибири, включая русские. Его попытка доминировать в антибольшевистском движении в Сибири была не по душе Верховному Правителю. Колчак дал резкий отпор попытке Жанэна получить верховную власть, найдя её слишком бесцеремонной и оскорбительной по отношению к русским национальным стремлениям в борьбе против большевизма. Им так и не удалось уладить свои разногласия, причём Колчак откровенно игнорировал французского генерала, предпочитая иметь дело с его британским соперником, генералом Ноксом. Отсутствие единства в кругах союзного командования оказывало разрушающий эффект на военные усилия белых, разделяя антибольшевистские силы и общественное мнение между русскими группировками, настроенными в пользу Англии, и преимущественно настроенными в пользу Франции чешскими, румынскими и польскими армейскими подразделениями, расположенными в Сибири. Русские полевые командиры, имевшие связь с чехами, старались изменить отношение Верховного правителя к Жанэну, но Колчак не поддавался их советам, утверждая, что Англия поставляет почти всё союзное военное снаряжение и поэтому является единственным другом Белой армии. Нежелание Колчака улучшить отношения с Жанэном дорого обошлось белым, особенно во время зимнего отступления 1919 года и, как мы увидим из последующих глав, возможно даже способствовало его собственной кончине.

Отношения Колчака с японцами также оставляли желать лучшего. Внешне, японское военное командование поддерживало тёплые отношения с Колчаком, ожидая от него согласия на дополнительные территориальные уступки на русском Дальнем Востоке, где Япония и без того уже пользовалась существенным влиянием. Колчак воздерживался от пренебрежительных высказываний, которые могли бы поставить японское командование в неловкое положение. Он хорошо усвоил урок с генералом Накадзима в Харбине и не собирался повторять ту же ошибку (14). Японские дивизии были развёрнуты исключительно восточнее Байкала в Сибири и в Манчжурии, и, казалось, не намеревались двигаться далее на запад. Некоторые белые генералы открыто говорили о японской помощи, направленной в Центральную Сибирь на замену русским тыловым силам, которые тогда можно было бы отправить на фронт после ухода чехов (15), но Колчак неоднократно отвергал такие просьбы (16). Его отношение к японцам было настолько связано с отрицательными переживаниями во время русско-японской войны и переговорами с японцами в Харбине, что он просто отказывался рассматривать этот вопрос.

Из всех отношений Колчака с иностранными державами его отношения с США были наиболее болезненными. И сам Колчак, и И. И. Сукин, полномочный представитель министра иностранных дел Сазонова в Омске, страстно добивались положительного отклика от американцев, надеясь получить от США существенную материальную и политическую помощь. Однако они совершенно неправильно истолковывали американское отношение к Гражданской войне в России. Несмотря на сильные антибольшевистские настроения в некоторых американских политических кругах (17), президент Вильсон предпочитал оставаться строго нейтральным, отказываясь

расширять американские обязательства в Сибири сверх тех, что были одобрены летом 1918 года. Политически наивный и негибкий, как большинство военных, генерал Вильям С. Грейвс, командующий экспедиционным корпусом США в Сибири, точно следовал инструкциям Вильсона, ограничивая американскую вовлечённость в восточной Сибири лишь задачами, обозначенными президентом. Американским войскам было приказано обеспечить железнодорожное движение по восточной ветке Транссибирской магистрали, охранять союзные запасы на складах Владивостока, помогать чехословацким легионерам в Восточной Сибири и сохранять нейтралитет по отношению к различным политическим силам, боровшимся за власть на российском Дальнем Востоке. В основном, задание, выполненное Грейвсом, заслуживает похвалы, особенно в отношении сохранения движения по железнодорожному пути из Владивостока. Однако американское присутствие в Сибири не имело особой ценности для правительства Колчака и не было лишено внутренних осложнений для него и его правительства. Как большевики, так и белые возмущались нейтральной политикой Грейвса. Белые были убеждены, что американские офицеры под влиянием своих переводчиков, преимущественно евреев русского происхождения и эмигрантов из рядов социалистов, были расположены более к большевикам, чем к правым политическим группировкам (18). Оценка белых могла быть преувеличена, но к концу марта 1919 года возможность конфронтации между американскими войсками и белыми подразделениями в Восточной Сибири достигла опасных размеров. 6-го апреля 1919 года И. И. Сукин был вынужден направить длинную телеграмму в Париж министру иностранных дел С. Д. Сазонову, в которой он жаловался, что «американские войска не имеют по-видимому точных инструкций, определяющих их роль в отношении к большевикам... и по-видимому рассматривают большевиков, как политическую партию, имеющую право на существование... Пренебрежение [американских солдат] к русским национальным настроениям создаёт благотворную почву для развития противоамериканской пропаганды» (19). По существу, Сукин имел в виду, что к весне 1919 года Колчак пришёл к заключению, что было бы, пожалуй, лучше, если бы американский экспедиционный корпус покинул Сибирь.

Итак, за исключением англичан, продолжавших поддерживать белое движение в Сибири поставками оружия и продовольствия, Колчаку реально не на кого было рассчитывать. Он отдалил от себя французов и чехословаков, не доверял японцам, и, в действительности, никак не мог понять роль американского экспедиционного корпуса. Несмотря на враждебную и настойчивую большевистскую пропаганду насчёт поддержки союзниками белого движения и присутствия иностранных войск на русской земле, интервенция в Сибири, в действительности, являлась плодом ленинского воображения, блестяще использованного им во имя революции и укрепления чувства собственного достоинства Советской республики.

Положение и в самом правительстве и в министерствах тоже было прискорбным. В течение первой недели декабря Колчак вновь серьёзно заболел, практически оставаясь недееспособным до середины января 1919 года. За эти критические шесть недель только членам Совета Верховного правителя, — начальнику его военного штаба Лебедеву, премьер-министру Вологодскому, главе его канцелярии Тельбергу, министру финансов Михайлову и уполномоченному по иностранным делам Сукину, — было разрешено встречаться с Колчаком один раз в неделю, и не более, чем на два часа (20). Неспособность Верховного правителя принимать активное участие в повседневных делах правительства наносила серьёзный ущерб усилиям белых. Влияние Лебедева и Сукина, недавно приехавших в Сибирь и далёких от политической жизни Сибири, вызывало у многих сибирских министров чувства изолированности и недовольства тем, что они не могут принимать участие в выработке решений по вопросам права, финансов, транспорта, земельной реформы и экономики.

Фактически, за время двухмесячной болезни Колчака, почти всё, не имевшее прямого отношения к военным вопросам, откладывалось в долгий ящик, невзирая на то, какова была важность вопроса с точки зрения здравого смысла. Но хуже всего было то, что Колчак и его непосредственные советники в течение этого критического периода всерьёз не задумывались, каким образом им следует донести до народа идею белого сопротивления большевизму. В отличие от своих противников, которые выработали чётко определённый набор идей, добавив к ним мощные лозунги и символику, Колчак и его правительство так никогда и не выдвинули никакой логически последовательной идеологии. Они не могли дать ясного и краткого ответа, легко понятного массам, на вопрос, за что они воюют и какой строй стремятся установить после войны. Ведение войны за возвращение Учредительного Собрания, что настоятельно советовали многие из наиболее либерально настроенных белых офицеров и политических деятелей, было слишком абстрактным лозунгом для населения. Восстановление мощи и славы России, цель, сформулированная монархистами и другими сторонниками крайне правых партий, вызывала очень мало энтузиазма среди крестьян и национальных меньшинств, поддержка которых была необходима для построения мощной белой армии. В отличие от большевиков партийной организации у белых не было. Белые лидеры не имели никакого представления о том, как привлечь на свою сторону крестьянство. Во многих случаях они прибегали к пропаганде и укреплению морального духа, используя влияние Православной Церкви. Этот подход содержится в ответе генерала В.М. Молчанова, в его интервью в Калифорнийском университете в Беркли по истории Гражданской войны в России. Молчанов настаивал, что его главным пропагандистом и вербовщиком был бригадный православный священник, который был «хорошим оратором, рассказывающим о том, как большевики разрушают Россию» (21). В своих проповедях православные священники, подобно своим католическим коллегам во время гражданской войны в Испании, осуждали коммунистов за атеизм, разорение церквей и разрушение традиционного образа жизни. В проявлениях глубокого антисемитизма, некоторые шли ещё дальше, побуждая прихожан восставать против «еврейских» комиссаров и их правительства, которое те помогли водворить в Москве (22).

В течение тех решающих для правительства Колчака месяцев не было попыток начать организованную антибольшевистскую пропагандистскую кампанию. Вместо этого, применялись разрозненные и невероятно примитивные меры, менее эффективные, чем сверхпатриотические призывы, исходившие от Добровольческой армии Деникина на юге России (23). Колчак и его генералы просто не понимали роль, выполняемую идеологией и пропагандой в гражданской войне. Будучи выпускниками военных училищ, исповедовавшими доктрину 19-го столетия, согласно которой они должны безоговорочно быть выше политики, советники Колчака не могли понять, как применение идеологии и пропаганды могло влиять на войну. Этот склад ума превалировал, несмотря на реальные возможности белых участвовать в битве слов и лозунгов. Организованная белая пропаганда могла бы быть сосредоточена на крестьянских опасениях и предрассудках, на осуждении большевистских понятий об общественной собственности, на нечестных обещаниях Ленина распределить землю в виде частной собственности и на распространении красного террора в русской деревне.

Правительство Колчака могло свободно создать несколько простых, но действенных лозунгов для того, чтобы подчеркнуть разницу между большевистской диктатурой и Всероссийским Учредительным Собранием, демократически избранным всем народом. Оно могло бы назвать фамилии некоторых своих военных руководителей, которые так же, как генералы Корнилов и Деникин, были скромного происхождения, но предпочитали поддерживать Белое дело. К примеру, отец автора генерал П. П. Петров родился в семье полуграмотных крестьян в Псковской губернии. Молчанов был сыном почтальона из Вятской губернии, Ханжин — сыном простого оренбургского казака, а отец Каппеля — ординарцем генерала Скобелева, произведенного в офицеры за спасение жизни Скобелева в битве под Геог-тепе в Средней Азии. Они не были баронами и князьями голубых кровей, высмеянными в агитплакатах и в большевистской прессе (24). Большинство из них не было и зверскими тиранами, поровшими непокорных крестьян и безжалостно убивавшими людей, симпатизирующих большевикам, как изображала их советская пропаганда. Огромное их большинство, невзирая на политические предпочтения и социально-экономическое происхождение, были людьми порядочными, с твёрдыми убеждениями и развитым чувством приличия. Потрясённые разрушением культурных и религиозных ценностей страны, они первыми признали все зло и неуместность большевистского эксперимента. В большинстве случаев их решение выступить против большевиков не исходило из личных или классовых мотивов, как ежедневно трубила красная пропаганда, а из твёрдой уверенности в том, что Россия должна быть освобождена от большевистского рабства, и ей должно быть позволено самой решать, какое правительство она должна выбрать. Подобно «добровольцам» в Белой армии на юге России, многие офицеры, сражавшиеся в рядах колчаковских армий, тоже были оторваны от семей, были свидетелями убийства своих товарищей революционной чернью и лично пережили унижение и жестокое обращение ЧК. Их обиды и ненависть, пожалуй, были менее определённые и не такие глубокие, потому что, находясь в провинции, вдалеке от столичных городов, они были в большей степени защищены от многих эксцессов революционного переворота. Офицеры Колчака, как правило, не имели повода горевать по разграбленным и сожженным семейным поместьям, так как большинство из них не было помещиками и дворянами. В основном, они были из среды военных, нарождавшегося среднего класса, интеллигенции и чиновничества.

Не все офицеры были истинными монархистами или непреклонными реакционерами, стремившимися к возврату отжившего политического и социального строя старого режима. Политический спектр офицерского корпуса белых на Волге и в Сибири простирался от людей левых взглядов таких, как Махин, Болдырев, Краковец-кий и Гришин-Алмазов, усматривавших положительные начала в демократических мероприятиях, отстаиваемых эсерами, до отъявленных реакционеров и сторонников восстановления монархии крайне правого толка, как Лебедев, Сахаров, Иванов-Ринов, и воинствующие казачьи атаманы и их равно реакционные воины. Большинство офицерства находилось где-то между этими двумя противоположными полюсами — в рядах сторонников партии кадетов, настроенных в пользу умеренных и эволюционных перемен в России для превращения её в современное государство. Не сумевшие полностью оторваться от исторического наследия монархии, они отстаивали идею конституционной монархии на британский лад. Вспышки репрессий, крайнего насилия и открытой массовой резни исходили не от этих умеренных кругов, а от маргинальных и встревоженных элементов, которые вследствие изменений, вызванных революцией, находили психологическое удовлетворение в актах насилия и политически мотивированного кровопролития. К сожалению, у этого умеренного большинства отсутствовало умелое руководство, вокруг которого военные, интеллигенция и массы смогли бы сплотиться в единое движение, чтобы победить большевизм не только на поле брани, но также на поле столкновения слов, символов и политических реформ.

Колчак и его ближайшее окружение были слишком заняты идеей победы на фронте, упустив необходимость построения более сложной формулы ведения борьбы против большевизма. В противоположность Добровольческой армии на Юге России они не смогли выработать вдохновляющей идеологии, приемлемой всеми кругами белого движения в Сибири после ноябрьского переворота в Омске.

В армии Колчака отсутствовала психологическая символика «Ледяного похода» через Кубань, побуждавшая офицеров-добровольцев на Юге России совершать подвиги исключительной личной храбрости. В Омске не оказалось доминирующей фигуры со статусом и обаянием генерала Корнилова для того, чтобы заложить начало «священного похода» за спасение и реставрацию идеализированной прежней России. Для победы над большевизмом Колчак смог лишь предложить идеологию, лишённую высоких идеалов и религиозного вдохновения. За исключением казачьих подразделений, в белой армии на Восточном фронте не было офицерских штурмовых батальонов, наплечных знаков с черепом и костями, восхвалявших смерть, пылких лозунгов, призывавших к смерти в бою за родину и веру, и отборных частей, организованных по образу всероссийских исторических гвардейских полков.

Летом 1919 года Ставка пыталась создать в белой Западной армии привилегированный Егерский полк, но он никогда не превышал размера батальона и обычно исполнял только церемониальные обязанности Ставки (25). Штурмовой отряд, часто вспоминаемый советской пропагандой, вошёл в состав корпуса генерала Пепеляева в белой Северной армии, но его боевая деятельность была весьма сомнительной, особенно после весеннего отступления в 1919 году. В манифестах Верховного правителя и указах его помощников редко встречаются обращения, выражающие традиции «Святой Руси» и необходимость борьбы не на жизнь, а на смерть. Призыв омского правительства к оружию и внешние символические атрибуты этого призыва были скорее приглушённые, недостаточно эмоциональные и целенаправленные. Омск должен был привлечь не только офицерство и патриотическую интеллигенцию, но и более широкие слои населения. Для этого омское правительство старалось выдвинуть идею Учредительного Собрания и восстановления единой, неделимой и могучей России. Это были превосходные и внушительные цели, но по своей сущности и конструкции они были слишком интеллектуальными для среднего обывателя и поэтому не имели нужного эмоционального воздействия, и не содействовали духовному подъёму разнородного состава войск на фронте. Мысль о том, что Учредительное Собрание должно решить будущее России была слишком абстрактной для широких масс населения, а призыв к восстановлению могучей России проходил мимо ушей, так как большинство людей в армии Колчака беспокоилось больше о личном выживании, а не о возрождении единой России. Идеология Временного правительства в Омске нуждалась в основной теме «борьбы не на жизнь, а на смерть» для восстановления России в рамках, приемлемых для всех участников белого движения в восточной части европейской России и Сибири.

К сожалению, не все участники армии Колчака примкнули к белому движению по одним и тем же причинам или сознавали возрождение России одинаково. Большинство кадровых офицеров примкнуло к антибольшевистскому восстанию в восточной части европейской России и Сибири потому, что не признавало большевистскую власть законной и считало своим долгом продолжать войну против Германии. Руководители партии кадетов — такие люди, как Жардецкий и Пепеляев — поддерживали белое движение потому, что они ожидали от победы белых прихода партии кадетов к руководящей роли в новом правительстве России. Некоторые, особенно генералы Лебедев и Сахаров, ожидали реставрации монархии, а генерал Гайда мечтал о личной власти и о возможности стать русским Наполеоном. Более состоятельные участники белого движения, потерявшие поместья и коммерческие предприятия, ждали возмездия и возвращения имущества, а рабочие и крестьяне, — ижевцы и воткинцы, и крестьяне Вятской губернии, — примкнувшие к белым вместе с генералом Молчановым воевали до самого конца Гражданской войны потому, что испытали на себе красный террор и не видели своего будущего в коммунистическом обществе. Наконец, некоторые, особенно генерал Дитерихс, Главнокомандующий Белой армией во второй половине 1919 года, смотрели на Гражданскую войну, как на борьбу между добром и злом, между преобладающим численно религиозным народом и атеистическими большевистскими оккупантами страны. Для населения с таким разнородным и часто противоречивым составом было почти невозможно создать единую объединяющую идеологию, подкреплённую атрибутами символики, без которых никакая идеология, какой бы мощной она ни была, не смогла бы завоевать мысли и сердца людей.

К счастью для Колчака, положение на фронте оставалось устойчивым, и, казалось, не было срочной нужды в применении идеологических символов. Несмотря на отступление с Волги, перспективы белых добиться военной победы выглядели исключительно благоприятными в первые месяцы 1919 года. На уфимском фронте, вдоль железной дороги Самара-Уфа, 1-я и 5-я армии красных с октября по декабрь 1918 года продвинулись мало. Блестящее руководство белыми частями и решительная оборона со стороны отступавших подразделений Народной армии помешали Красной армии пересечь Урал до снегопадов. Уфа, в конце концов, была взята большевиками лишь за несколько дней до Нового Года, но отступление белых через горы было спокойным и без всякой потери войсками боевого духа. Золотой запас, захваченный в Казани, был вывезен в Челябинск в ноябре, а оттуда позднее перевезён в Омск. Лучшие части Народной армии, добровольцы из Вятки и с западного Урала, и ижевская, и воткинская бригады успешно преодолели горы и прибыли в Челябинск со своей артиллерией и вспомогательным военным транспортом в невредимом состоянии, готовые стать существенными силами армии Колчака. Описывая эту фазу испытаний белых, отец автора подметил: «Осень и часть зимы 1918 года в Уфе вспоминается теперь, как время дружной работы всех войсковых частей, независимо от их партийной окраски, по удержанию фронта» (26).

На Северном Урале успехи белых были ещё более внушительными. Воспользовавшись тем, что 1-я и 5-я армии красных были скованы на уфимском участке фронта, Колчак нанёс удар в направлении Перми. Сибирская северная армия, насчитывающая приблизительно 40.000 человек под командованием генерала Гайды, легко смяла 3-ю армию красных, плохо укомплектованную и с низким уровнем командования. Бойцы Гайды, многие на лыжах, продвинулись на запад, пройдя почти триста пятьдесят километров за менее чем четыре недели. Пермь, крупный промышленный город на западных склонах Урала, была взята белыми 23-го декабря. Красный гарнизон просто оставил город, позволив генералу А. Н. Пепеляеву, младшему брату Виктора Пепеляева, войти в него и захватить огромные запасы военного снаряжения и боеприпасов. Советские отчёты оценивают потери Красной армии в пермской кампании в 32.000 пленных, 123 артиллерийских орудия, более 1.000 пулемётов, 8 бронепоездов, более 5.000 железнодорожных вагонов, несколько миллионов патронов и множество «советских чиновников» (27). Потери белых были незначительными, но победа была сильно преувеличена, так как 3-я армия красных на Северном Урале не была полностью укомплектована личным составом, будучи серьёзно ослабленной почти тремя месяцами беспрерывных боёв за возвращение Ижевска и Воткинска, — фабричных городов, восставшие рабочие которых примкнули к антибольшевистским войскам летом 1918 года. Кроме того, большинство из 32.000 пленных оказалось не красноармейцами, а русскими военнопленными из Германии, возвращавшимися домой на Северный Урал. С психологической точки зрения, падение Перми было ужасным конфузом для командования Красной армии и огромной победой для белых, не говоря о том, что вести об этой победе затмили всю другую информацию из Омска, полностью вытеснив отрицательные новости о массовой резне, учинённой в Омске в ночь с 22-го на 23-е декабря.

Организованное отступление из Уфы и пермское поражение Третьей красной армии дали Колчаку решающее военное преимущество в планировании весеннего наступления. Закалённые войска с Волги и Западного Урала позволили Омску построить Западную армию на основе испытанных в бою солдат, офицеров и полевых командиров, прибывших в Челябинск с запада. Захват Перми отодвинул фронт на Северном Урале более, чем на 350 километров на запад, создавая Белой армии явное преимущество в её продвижении на Москву через Вятку и давая надежду на очень желаемое воссоединение вблизи Котласа с войсками союзников и белых, пытавшихся прорваться из Архангельска к Волге.

2

По сравнению с положением белых ближайшие военные и политические перспективы Москвы были значительно менее благоприятны и полны неопределённостей. Первая годовщина большевистской революции праздновалась 7-го ноября. Поэт-символист Александр Блок писал тогда: «Всем твоим телом, всем твоим сердцем, всем твоим разумом прислушайся к Революции», и толпы людей слушали и славили эти заразительные слова. С красными знаменами, развевавшимися на Красной площади Москвы, они пели «Марсельезу» и «Интернационал». В Петрограде, красные флаги и разукрашенные плакаты развевались на осеннем ветру перед толпами людей, маршировавшими к вновь воздвигнутому памятнику Карлу Марксу перед Смольным, штаб-квартирой Ленина в 1917 году. Однако в обоих столичных городах чувствовалась боль и печаль. Постоянный голод и недостаток топлива затрагивали каждого. Ночью уличные фонари почти не горели, а жителям приходилось стоять у подъездов своих домов и квартир, охраняя имущество. В большинстве городов очереди выстраивались у продовольственных магазинов ещё до рассвета, а в деревнях крестьяне прятали свои скудные излишки зерна.

Тем не менее, для Ленина и его ближайшего окружения празднование годовщины революции было временем огромного ликования. Они успешно пережили целый год непрерывной войны со своими противниками, а их всё ещё малоизвестному и слабому правительству большинство людей предсказывало не больше шести месяцев существования. Новости с полей сражения Западной Европы были тоже благоприятными. Армии центральных держав доживали свои последние дни; через четыре дня они должны были сложить оружие и подписать перемирие. Перспективы распространения революции за пределы России в Германию и далее на Запад выглядели лучше, чем казалось когда-либо раньше большевистскому руководству. «Мы никогда не были так близки к международной пролетарской революции, как сейчас» (28), — Ленин заявил 6-му Съезду Советов за день до празднования годовщины, упуская из вида грозные политические и военные опасности, которые вырисовывались на горизонте.

Поражение Германии и Австро-Венгрии было встречено Лениным одновременно с радостью и печалью, несмотря на его оптимизм в отношении распространения революции. Поражение предоставляло широкое поле для революционной агитации, но в то же время лишало пограничные земли бывшей императорской России защиты германскими и австрийскими формированиями, подвергая большевистский режим опасностям со стороны националистических группировок, стремившихся к политической независимости от России. После отхода германских войск появлялись враждебные России временные правительства, начиная с Эстляндии (Эстонии) на севере и кончая Украиной на юге. В конце ноября, 7-ая армия красных была вынуждена двинуться на запад к Ревелю (Таллинну) для защиты Эстляндии. Вторжение красных в Эстонию окончилось провалом и привело к образованию националистического эстонского правительства, которое в 1919 году стало стратегической базой Юденича для наступления на Петроград. Образование националистического латвийского правительства в Риге также потребовало вмешательства Москвы. Для свержения этого правительства в январе 1919 года Троцкий был вынужден перебросить отборные полки латышских стрелков в Латвию с позиций, находившихся в Центральной России и на Урале. Никаких националистических правительств не было сразу создано в Белоруссии и в Восточной Литве (29). Являясь преимущественно земледельческими странами со слабыми националистическими традициями, они не имели достойных руководителей для формирования независимых правительств. Однако Красная армия всё равно была вынуждена занять эти регионы, чтобы обеспечить надлежащий заслон против возродившейся Польши, военные патрули которой часто проникали в спорные районы Белоруссии и Литвы.

Самой большой головной болью Москвы была Украина. С населением почти в тридцать два миллиона Украина во время немецкой оккупации управлялась гетманом Скоропадским, царским генералом, украинцем по национальности, дворянского происхождения, с достоверными немецкими связями, сильными русофильскими настроениями и почти без всякой политической базы в деревне. Отход германской армии из Украины после перемирия на Западе позволил Раде, являвшейся основным украинским националистическим органом, свергнуть бессильное правительство Скоропадского и установить Украинскую народную республику. Возглавляемая коалицией с левым уклоном, новая республика просуществовала менее двух месяцев и скоро развалилась из-за разногласий среди конкурирующих политических и военных группировок, руководимых украинскими казаками и их воеводами. Москва явно не хотела отдавать Украину с её значительными промышленными и сельскохозяйственными ресурсами украинским националистам и Польше. Кроме того, она нервничала по поводу политической нестабильности во всём южном регионе, который мог легко стать трамплином для нанесения удара по Москве постепенно объединявшимися войсками Белой армии. Даже германофил генерал Краснов, атаман Донского казачьего войска, решил примкнуть к Добровольческой армии. Не имея помощи от немцев, Краснов помирился с Деникиным и признал его руководство над всеми белыми подразделениями на юге России.

8-го января 1919 года Деникин стал главнокомандующим всех вновь сформированных вооружённых сил юга России, включая донских казаков, создав, таким образом, объединённое командование белых сил против частей Красной армии, развёрнутых вдоль южного периметра Центральной России.

На севере России объединенные силы британского экспедиционного корпуса под командованием генерала Айронсайда и белые добровольцы под командованием генерала Миллера не добились за 1918-1919 годы в попытке воссоединения с силами Колчака. Погода, особенность местности и неплотность заселения в равной мере ограничивали военные операции и для красных и для белых в зимнее время. По этой причине север никогда не представлял серьёзной опасности для Москвы, но его нельзя было оставить полностью незащищённым. Троцкому пришлось развернуть там 6-ю Красную армию для наблюдения за обширной и малонаселённой территорией южнее Мурманска и Архангельска.

Несмотря на объединение белых сил на юге и на высокую боеготовность их офицерских военных формирований, Белая армия на юге казалась менее угрожающей для красного командования, чем неиспытанные в боях белые формирования, собираемые в Сибири и на Урале. Это наблюдение казалось особенно верным после того, как они попали под объединённое командование правительства Колчака вследствие государственного переворота в Омске 17-го ноября 1918 года. «Боевое крещение», которому подверглась Красная армия 23-го декабря на Северном Урале, усилило озабоченность красных командиров и подчеркнуло размер угрозы с востока. Падение Перми с её огромным запасом оружия и боеприпасов поколебало основы большевистской государственности. Ленин назначил специальную комиссию во главе со Сталиным и Дзержинским для расследования причин разгрома красных под Пермью, а Троцкий использовал все имевшиеся у него средства для наказания дезертиров и повышения морального духа красноармейцев. Потеря Перми на западном склоне Урала опять приблизила Белую армию к Москве, заставив большевистских руководителей сделать переоценку своего военного положения и разработать более обстоятельную стратегию, применимую для всех театров Гражданской войны. Краткосрочная перспектива не выглядела многообещающей для Красной армии. Несмотря на несколько отдельных побед, она продолжала терпеть поражения в важных военных сражениях, не сумев окончательно прорвать белое кольцо, окружавшее центр России. В декабре войска Красной армии всё ещё были слишком растянуты, чтобы вырваться из этого кольца. Поэтому, главнокомандующему Красной армии Вацетису приходилось думать об обороне с точки зрения того, что он называл «всеми направлениями компаса» (30).

В отдаленной перспективе положение выглядело значительно более оптимистичным. Демографические факторы, хорошо организованный транспорт, промышленные ресурсы, единая идеология, размах пропаганды и принудительная дисциплина, а также энергия и солидарность коммунистической партии, и, сверх всего этого, политическая опытность большевистского руководства по сравнению с правительством Колчака давали преимущество Москве. Авторитет Ленина практически не вызывал возражений. Те, кто в нём сомневались, безжалостно исключались из руководства партии и страны. Помимо Ленина и Троцкого, имелись, по крайней мере, от сорока до сорока пяти компетентных высших политических руководителей, закалённых годами революционной деятельности. Они и являлись опорой большевистского правления. Они придавали мало значения святости прав человека, но были опытными исполнителями трудных решений. Не только политический и административный гений Ленина и Троцкого позволил большевикам выиграть Гражданскую войну. Это стало возможным, благодаря коллективным стараниям и единству намерений большевиков — качеств, к сожалению отсутствовавших, в ближайшем окружении Колчака.

В конце 1918 года население центральной России, находившееся под контролем большевиков, равнялось приблизительно шестидесяти миллионам, из которых одиннадцать миллионов было сосредоточено в Петрограде, Москве и других крупных городских центрах центральной России. В противоположность этому, население районов, занятых белыми войсками в Сибири, на Урале, на Кубани, на Дону и на Крайнем Севере России, в лучшем случае, составляло не более двадцати миллионов (31), шесть из которых представляли этнические меньшинства, мало участвовавшие в Гражданской войне в рядах белых (32). Таким образом, примерное соотношение между красными и белыми для массового набора в армию равнялось 4:1, что делало длительную войну безнадёжным предприятием для белых сил. Фактическое же соотношение, скорректированное с учётом трёх миллионов рабочих в промышленных центрах России, вероятно, было даже выше. Идеология рабочего класса и скопление большого количества городских рабочих в Центральной России служили для Красной армии огромным фондом, состоявшим из преданных и политически грамотных добровольцев. У белых такого преимущества не было. За исключением буржуазной молодёжи провинциальных городов, им приходилось почти исключительно полагаться на крестьянство, которое делало всё возможное, чтобы отмежеваться от ужасов Гражданской войны. Наличие боеприпасов и военного оборудования было также в пользу Красной армии, несмотря на то, что производство вооружения в Центральной России, контролируемой большевиками, было незначительным в 1918 году. Огромные запасы вооружения оставались на складах оружия в сердце России после подписания мирного договора в Брест-Литовске. В своём докладе Ленину Вацетис оценивал боеприпасы Красной армии в январе 1919 года в 600.000 винтовок, 8.000 пулемётов и 1.700 полевых орудий (33). С восстановлением работ на оружейных заводах в Петрограде, Туле, в центральном районе Волги и на Каме в середине 1919 года поставки оружия для Красной армии существенно улучшились. Командиры Красной армии и большевистские журналисты оплакивали недостатки военного оборудования в 1918 году; однако положение в Белой армии было ещё более ужасающим. У армии Колчака было лишь два источника вооружений, причём оба чрезвычайно ненадёжных. Ей приходилось пользоваться либо трофеями, захваченными после успешных стычек с Красной армией, либо оружием, находившимся на складах союзников во Владивостоке. Последнее надо было отправлять по Транссибирской магистрали, движение по которой часто преграждалось чешскими эшелонами или подвергалось незаконной задержке и ограблению со стороны сибирских партизан и мародёрствующих казаков Семёнова и Калмыкова. Ситуация со снабжением армий Колчака в действительности была ещё более отчаянной, чем у белых антибольшевистских формирований на юге России, где большой ассортимент оружия и военных материалов поставлялся союзниками в черноморские порты, и оттуда по железной дороге — в зону военных действий, находившуюся на тысячи километров ближе, чем были Урал и Волга от их источников снабжения. У Красной армии не было серьёзных проблем с транспортом. Она не испытывала затруднений, связанных с расстоянием, нехваткой подвижного состава или длинными линиями коммуникаций. Принимая во внимание, что Москва была центром всей железнодорожной сети России, Красная армия имела вполне определённое преимущество при переброске живой силы, вооружения и различных материалов с фронта на фронт.

Нематериальные и неосязаемые ресурсы Красной армии играли ещё более важную роль по мере расширения Гражданской войны. По всем свидетельствам красная пропаганда была намного убедительней, чем неудачные попытки белых дискредитировать большевизм. Знаменитые художники, Малевич, Шагал, Лисицкий и другие, возбуждённые падением старого режима, выполняли задания комиссариата Просвещения. Менее известные мастера, — Моор (Орлов), Дени (Денисов), Апсит (Петров), — выпускали сотни агитплакатов, превозносившие светлое коммунистическое будущее, критиковавшие прошлый режим и высмеивывавшие белых. То же самое делали и радикально настроенные молодые поэты. Во главе с Владимиром Маяковским, придворным поэтом революции, они перефразировали политические заявления в сжатые лозунги и колкие «строчки», прославлявшие до небес доктрину коммунизма и достижения Красной Арми на фронте. Для того, чтобы распространять пропаганду по отдаленным уголкам Республики, ЦК партии регулярно отправлял ярко украшенные поезда агитпропа на фронт и в красный тыл. Оклеенные плакатами и афишами, они восхваляли революцию, высмеивали белых офицеров и союзников и прославляли победы Красной армии. К середине 1919 года работники РОСТА (Российское Телеграфное Агентство) выпускали агитплакаты и афиши в каждом крупном городе России, которые расклеивались на железнодорожных станциях, городских площадях, на витринах магазинов и в армейских казармах. Такая наглядная агитация прославляла победы Красной армии и убеждала рабочий класс защищать революционное отечество от «изменников белогвардейцев и международного капитала» (34). В отличие от Красной Белая армия действовала без какой-либо идеологической партийной поддержки. Авторитет и престиж всеохватывающей и господствующей партии отсутствовали в рядах Белой армии.

Хотя сведения о численности членов Коммунистической партии в 1918 году остаются поверхностными, большинство специалистов сходятся на том, что в течение второй половины 1918 года она достигла 350.000 человек (35), т. е. была достаточно многочисленной для оказания прямой поддержки Красной армии. 29-го июля 1918 года постановление ЦК партии признало, что образование партийных ячеек в каждом воинском подразделении является одной из наиболее срочных мер, необходимых для укрепления фронта (36). После казанской катастрофы большие группы активных членов большевистской партии были отправлены на Восточный фронт и в его непосредственный тыл для поддержки незакалённых бойцов, противостоявших Белой армии. Одни образовали отдельные штурмовые отряды, а другие вступали в действующие части Красной армии в качестве политработников и агитаторов для создания коммунистических партийных ячеек и укрепления работы политкомиссаров. Они выполняли большинство невоенных функций в частях Красной армии, организовывая политзанятия, распространяя партийную информацию, публикуя агитационные брошюры и обеспечивая связь местных территориальных партийных организаций с ЦК партии. К концу 1918 года целая пирамида партийных органов выстроилась в Красной армии для идеологического воспитания отдельных армейских подразделений. Некоторые члены ЦК и многие военные командиры ставили под сомнение работу этих политических органов. Однако цель оправдывала средства, и все опасения были отброшены (37). На трёхдневном совещании старших политкомиссаров в конце октября, стихийно созданные армейские политотделы были узаконены и официально обозначены в качестве «органов, которые должны были взять контроль над партийными организациями действующей армии» (38). Впоследствии в советской литературе они стали известны, как политотделы. Они выполняли решающую роль в деле политического воспитания, укрепления духа бойцов.

Реввоенсовет не доверял одному лишь воспитанию и подъёму морального духа войск. Он считал необходимым учреждение специального партийного аппарата для устрашения и принуждения красноармейцев, особенно в виду поражений Красной армии на Поволжском фронте. Казни, аресты целых семей и трудовые лагеря были частью большевистской политики в городах центральной России с тех пор, как Дзержинский официально узаконил красный террор в сентябре 1918 года, но всё ещё не было официально одобренной политики принуждения и укрепления дисциплины путем наказаний применительно к фронтовым войскам. Озабоченный числом массовых дезертирств в Красной армии и сознавая необходимость осуществления более жёсткой дисциплины на фронте, Троцкий писал Ленину из Свияжска в начале августа, что «нет надежды на поддержание дисциплины без револьверов» (39). Троцкий очевидно ссылался на инцидент, происшедший в конце августа, когда целый полк 5-й красной армии оставил свои позиции во время попытки Каппеля прорвать осаду Казани (40). Чтобы добиться строгой дисциплины, Троцкий учредил суровые меры наказания (41); но это в целом не решило общую проблему повторяющихся дезертирств и отступлений с позиций без приказа. В течение лета 1918 года шли разговоры о создании специальных «заградительных отрядов», имеющих приказ стрелять по отступающим красноармейцам. Такие отряды появились впервые в августе 1918 года под командованием Тухачевского на Симбирском участке Поволжского фронта. К ноябрю 1918 года они стали регулярными частями Красной армии, и к середине декабря Троцкий издал официальный приказ о формировании специальных частей, предназначенных выполнять функции «заградительных отрядов» в Красной армии (42). Укомплектованные специально подобранными кадрами коммунистов, эти заградительные отряды выполняли жестокую, но крайне необходимую функцию на полях сражений Гражданской войны.

Для такой жестокости не было оправданий, и «заградительные отряды» были упразднены после Гражданской войны, но Сталин учредил их вновь, когда дезертирство и сдача в плен во время немецкого зимнего наступления в 1941-1942 годах достигли нетерпимых размеров. Белая армия никогда не прибегала к таким мерам, даже во время наиболее трудных месяцев 1919 года. Укрепление дисциплины Красной армии чрезвычайными мерами превышало любые средства, используемые белыми. Сочетание трёх мер — интенсивной пропаганды, партийной политической грамоты и жестокого укрепления дисциплины — служило мощным инструментом для мобилизации и подготовки новобранцев в Красной армии. На юге России Белая армия использовала некоторые из этих средств, но в армиях Восточного фронта под командованием Колчака пропаганда, политграмота и укрепление дисциплины никогда не были составной частью формулы для достижения победы в войне. Это не значит, что принудительные методы укрепления дисциплины никогда не применялись Белой армией на Восточном фронте. В действительности, были случаи массового принуждения, однако они случались или в результате бездумного и эмоционально спровоцированного поведения во время прямого противостояния с противником, или были результатом жестокого поведения казачьих атаманов и их подчинённых в районах, находившихся непосредственно под их контролем. В обоих случаях такое поведение не поощрялось и не санкционировалось высшим армейским командованием.

3

В то время как Красная армии укрепляла свое идеологическое оружие, в столицах союзников идея интервенции в Западной Сибири и восточной части европейской России постепенно теряла свой первоначальный пыл. Москва продолжала настаивать, что причиной Гражданской войны были союзники; однако, к марту 1919 года, исключая помощь, поступавшую из Англии, прямая военная поддержка другими союзниками армии Колчака была почти полностью прекращена. С подписанием перемирия, цели «реальной политики» заменили прошлые политические предпочтения, вынуждая союзников занять менее активную позицию в отношении интервенции в Сибири. Такая перемена во взглядах резко изменила размеры французской и британской военной помощи Колчаку.

Французы продолжали оказывать военную помощь Деникину на юге России, но имели серьёзные оговорки насчёт помощи Колчаку. Такое поведение было вызвано несколькими причинами. На местном уровне, генералу Жанэну так и не удалось завоевать доверие Колчака. Адмирал был недоволен попыткой Жанэна полностью захватить в свои руки командование в Сибири, включая командование Белой армией, которую он считал неспособной добиться победы без помощи чехов. Белое командование, в особенности Колчак и круг его советников, были против любой смычки с чехословаками, даже если они соглашались вновь активно вступить в нарастающий конфликт. Несмотря на существовашие в 1918 году дружественные отношения с чехами, многие белые командиры теперь смотрели на них, как на предателей, будучи горько разочарованы их отходом с линии фронта после подписания перемирия между Германией и союзными державами. Общее мнение сводилось к тому, что Белая армия должна была воевать с большевиками в одиночестве, вне всякой связи с чехословаками, которых они считали деморализованными и ненадёжными. В своих донесениях Парижу Жанэн рисовал мрачную картину положения в западной Сибири, возлагая на Колчака вину за саботирование отношений с чехословаками (43).

Осложняя дело ещё больше, к концу года Чешский легион решил покинуть Восточный Урал, и начал отступать из Западной Сибири, не получив соответствующего одобрения союзного командования в Париже. Считая себя первоначальными спонсорами легиона, французы пытались решить, как им лучше в это время эвакуировать чехов из Сибири. Некоторые союзные руководители считали, что легион следует эвакуировать как можно скорей, другие придерживались мнения, что его следует оставить в Сибири охранять Транссибирскую магистраль, а третьи даже предлагали перебросить весь Чехословацкий корпус за Урал для соединения с белыми войсками, а затем эвакуировать его прямо в Чехословакию через Западную Россию после совместной с белыми военной победы над большевиками. В дополнение к хрупкости французских отношений с Омском и колебаниям по поводу эвакуации Чешского легиона на родину, в воздухе витало чувство удовлетворения, что Первая мировая война кончилась, и поэтому не было больше нужды для Франции продолжать оказывать помощь Колчаку в исключительно русской Гражданской войне в отдалённом уголке бывшей Российской империи. Французский президент Клемансо продолжал поддерживать интервенцию на Парижской мирной конференции, причём две французских дивизии действительно высадились в Одессе, однако не участвовали в боевых действиях, и эта высадка не имела никакого отношения к армиям Колчака. Новая французская политика в отношении России всё ещё не отказалась от мысли о помощи Деникину, но уже похоронила идею военной помощи Колчаку сверх тех поставок, которые уже были направлены во Владивосток. Практически это была новая политика, молчаливо признававшая, что для Франции более не было смысла поддерживать сомнительное правительство в регионе мира, не представлявшем никакой ценности для её национальных интересов (44).

Отношение Англии к усилиям белых было более конструктивным. Колчак и генерал Нокс продолжали поддерживать близкие отношения. У них было много общего, и Колчак часто консультировал Нокса по важным решениям, влиявшим на ведение войны. Это приводило Жанэна в ярость и делало его ещё более подозрительным в отношении участия Англии в Омском перевороте в 1918 году. Подобно Колчаку Нокс также презирал всех социалистов. Его предупреждения относительно Ленина и большевиков прозвучали ещё в 1917 году (45). Его доклады Лондону о правительстве Колчака и способностях Белой армии были в целом благоприятны, хотя некоторые из его офицеров находили Верховного правителя «в высшей степени раздражительным и неспособным что-либо исправить» (46). Кроме того, во Владивостоке имелись огромные запасы британских поставок — артиллерии, винтовок, боеприпасов и обмундирования, а в пути находились дополнительные боеприпасы из английских военных запасов. Без этих поставок, правительство Колчака не сумело бы обмундировать войска, направляемые на фронт. Следует заметить, к сожалению, что определённое количество британских военных запасов, в частности одежда и сигареты, часто оказывалось на омском чёрном рынке. Наконец, британские части, стоявшие в Омске, усиленные в начале 1919 года до целого полка, гарантировали стабильность в столице белых и действовали, как своего рода преторианская гвардия для адмирала и его министров в обстановке, которая никогда полностью не потеряла элемента конспирации. Таким образом, краткосрочная перспектива британской поддержки Белой армии в Сибири и в восточной части европейской России была довольно обнадёживающей, в особенности на местном уровне.

В далёкой перспективе виды были менее положительными. В Лондоне министр иностранных дел Бальфур выступал против любой формы участия Англии в событиях в России (47). Хотя он и признавал, что британские обязательства Колчаку и Деникину предусматривали ограниченную военную поддержку в краткосрочной перспективе, все же по его мнению, у Англии не было нужды «ввязываться в войну на огромных просторах России с целью проведения политических реформ» (48).

Премьер-министр Ллойд Джордж был ещё более решительно настроен против предоставления помощи Колчаку. Он был убеждён, что большевики пользовались поддержкой большинства населения России и в силу этого являются законными приемниками Временного правительства. Ллойд Джордж был настроен в пользу начала мирных переговоров между Москвой и белыми правительствами Колчака и Деникина. Лорд Керзон, преемник Бальфура в октябре 1919 года, хотя и являлся непоколебимым противником большевиков, имел скрытые мысли о пользе белой победы в России. Подчёркивавший многие годы будущую роль Британской империи он боялся что победа белых возродит имперские амбиции России в Средней Азии и на Кавказе, создавая угрозу Индии и другим регионам британского влияния на Востоке. Подобно Бальфуру, Керзон был против любого увеличения помощи белым генералам, несмотря на то, что его отношение к интервенции оставалось более гибким. Уинстон Черчилль был единственной значительной британской политической фигурой, безоговорочно выступавшей в поддержку оказания помощи белым армиям. Предвидя угрозу международного коммунизма и его тоталитарного строя, он лоббировал в пользу прямой и далеко идущей военной помощи антибольшевистским силам в России. На Парижской мирной конференции, до прибытия туда Ллойд Джорджа, он настаивал на репатриации русских военнопленных из Германии в районы России, контролируемые белыми, в качестве подкрепления для Белой армии. Он выступал за отправку добровольцев, техники, вооружения и подчёркивал необходимость объединённого и энергичного крестового похода против Ленина и его революционного правительства в Москве. Попытка Черчилля поднять союзников была неудачной. После четырёх лет войны ни премьер-министр Ллойд Джордж, ни президент Вильсон не хотели связывать свои страны обязательствами, имеющими отношение к продолжению новой войны, которую они считали ужасным результатом «напористой антибольшевистской идеологии» (49). При этом они действовали не только по собственной инициативе — их поддерживало большинство населения Великобритании и Америки. Несмотря на свою подозрительность к большевизму, ни англичане, ни американцы не хотели оказаться впутанными ещё в одну войну, на сей раз в далёкой России, где обе страны не имели никаких существенных интересов. Суммируя британский взгляд на Гражданскую войну в России, можно характеризовать его, как в большей степени оппортунистический. В условиях, когда Первая мировая война уже окончилась, и последствия русской революции были всё ещё неопределенными, Англия более не желала придерживаться политики, сформулированной в то время, когда она воевала против Германии. Однако, точно не зная, что ожидает Россию в будущем, Англия предпочитала держать, по крайней мере, часть своего политического оружия наготове, пока исход Гражданской войны был ещё неясен.

Позиция Японии в отношении правительства Колчака в начале 1919 года была ещё более оппортунистической, чем позиция Англии. Идеологически японцы безоговорочно симпатизировали белому движению, в особенности в Восточной Сибири. Правящие круги в Токио, как военные, так и гражданские, болезненно опасались распространения революции на Китай и даже на саму Японию. С согласия англичан и американцев, Япония высадила три дивизии во Владивостоке, значительно больше, чем было установлено соглашением в 1918 году. Они продолжали ограничивать своё участие в интервенции в Восточной Сибири и не двигались за пределы Байкала. Они хотели поддерживать более тёплые отношения с правительством в Омске, но их неуверенность относительно желания Колчака платить им той же монетой мешала установлению более тесного сотрудничества. Годом раньше в Харбине Колчак грубо отверг требования японцев предоставить им торговые концессии, и они не были готовы к повторной потере лица. Политический беспорядок в Сибири, вызванный революцией и последовавшей за ней Гражданской войной, предоставил Токио редкую возможность определить свои идеологические предпочтения и одновременно расширить свое политическое и экономическое влияние в регионе, на который Япония положила глаз еще со времени Русско-японской войны. Засев на русской территории, японцы теперь заняли выжидательную позицию. Они отказывали Колчаку в предоставлении какой-либо помощи и, поддерживая Семёнова в Забайкалье, фактически затрудняли военные усилия белых на Восточном фронте. Однако это не значило, что они намеревались продолжать эту выжидательную игру бесконечно. Не желая ограничивать проникновение вглубь Сибири, стратегия японцев состояла в том, чтобы лечь на дно и спокойно избегать любых определённых действий до тех пор, пока не появится больше уверенности в том, как будет протекать Гражданская война в России (50).

По сравнению с их первоначальной политикой середины августа, когда американский экспедиционный корпус впервые высадился во Владивостоке, взгляды США на их вовлечённость в Гражданской войну в России не изменились ни на йоту в течение зимы 1919 года. Президент Вильсон не имел истинного понятия о сути большевизма и продолжал смотреть на белое восстание, как на контрреволюцию с «реакционными» последствиями. Он опасался, что победа белых восстановит старый порядок, который он считал «даже более гибельным, чем существующий в данный момент», и поэтому дал строгие указания не оказывать помощь ни той, ни другой стороне, кроме чехословаков, причём, только лишь тем их частям, которые находятся в Восточной Сибири, и не участвуют в прямых боевых действиях против Красной армии. Генерал Грэйвс, со своей стороны, безоговорочно выполнял указания президента. Он отказался предоставлять прямую помощь всем воюющим сторонам в Сибири, и даже отказался по просьбе Колчака вытеснить Семёнова из Читы, где тот держал в своих руках читинский участок Транссибирской магистрали. На мирной конференции в Париже Вильсон продолжал настаивать, что помощь Колчаку и Деникину может лишь помочь восстановить старый режим, а не победить большевистскую диктатуру, причём с большим энтузиазмом поддерживал необоснованное предложение Ллойд Джорджа созвать конференцию о заключении перемирия между враждующими русскими сторонами на турецком острове Принкипо в Мраморном море. Эта конференция так и не состоялась, т. к. ни большевики, ни белые не имели никаких намерений прекращать военные действия. Их борьба велась до полного поражения одной из с сторон. Госсекретарь Роберт Лэнсинг и глава американской организации по оказанию помощи Европе Герберт Гувер придерживались более рациональной точки зрения по поводу переворота в России, но у них не было никакой возможности участвовать в формировании политики помощи антибольшевистским силам в России, так как президент Вильсон пользовался подавляющей поддержкой большинства американской общественности по вопросу о дальнейшем вовлечённости США в Гражданскую войну в России.

Москва продолжала сурово осуждать союзников, называя интервенцию главной причиной Гражданской войны в России. Ленин возлагал вину на международный капитал, приписывая трудности повседневной жизни в России поддержке союзниками «белогвардейских гадов». Однако к весне 1919 года почти все советские руководители признавали, что угроза полномасштабной интервенции не осуществилась, и все ограничилось лишь предоставлением весьма слабой помощи белым армиям. Колчак и его советники тоже пришли к болезненному заключению, что дальнейшая зависимость от помощи союзников более не является плодотворным выбором. Американцы не собирались менять свою политику нейтралитета. Французы, хотя и продолжали поддерживать интервенцию в принципе, не были заинтересованы в Колчаке. Их единственной заботой в Сибири был Чехословацкий легион и эвакуация его на родину. Японцы, даже если они и были согласны предоставить военную помощь, не были желанными гостями в Западной Сибири и определённо не на том театре военных действий, где военная поддержка была бы наиболее решающим фактором. Единственная иностранная помощь, на которую Колчак всё ещё мог полагаться, исходила от англичан, и даже здесь не было гарантии, что она будет продолжаться до конца года. Следовательно, рассчитывать на широкую иностранную помощь было безнадёжно. Всё, на что Колчак теперь мог надеяться, сводилось к дипломатическому признанию его правительства. Но даже это не выглядело многообещающим. В начале января Совет Десяти на Версальской мирной конференции нанёс Омскому правительству оглушительный удар. Отказавшись определить свою политику в отношении России более чётко и решив отложить признание Колчака в долгий ящик, союзные державы открыто заявили, что они не допустят никаких русских представителей, включая представителей от адмирала Колчака, на Версальскую мирную конференцию (51). Чтобы добиться признания, Колчаку нужна была решающая военная победа, для достижения которой ему следовало действовать спешно и решительно. Промедление на поле брани была определённо не в пользу Омска.

ПРИМЕЧАНИЯ К ГЛАВЕ ШЕСТОЙ

1. Устрялов. Белый Омск: дневник колчаковца. С.289.

2. См.: Стишов М.И.

3. См.: Ельцин Б.

4. ССК. Т.П. С.94-95.

5. Из истории Гражданской войны. T.I. С.454-455.

6. Константинов. Т.7. С.209-213.

7. ССК. Т.Н. С.96.

8. Смотрите Главу пятую, Примечание 43.

9. Дидерихс. T.I. СЮ.

10. ССК. Т.Н. С.97.

11. Сукин, ст.

12. Там же.

13. Petroff. Where Did the Russian Gold Go? P.21-22.

14. Смотрите Главу пятую.

15. Сукин. С.265-267.

16. Там же.

17. Об американской позиции в отношении большевизма и Гражданской войны в России см.: DavidS. Foglesong.

18. Ibid. Р.226-235.

19. Ibid. Р.227-229.

20. ССК. Т.П. С.98-99; Сукин. С.38.

21. Молчанов. С.63.

22. Дополнительную информацию о белой идеологии и пропаганде см.: Kenez Peter. The Birth of the Propaganda State. P.63-69; Он же. Ideology of the White Movement. P.58-83; Полторацкий Н.П. C.281-308.

23. Полторацкий. С.302-303.

24. См.: Michail German and Victoria E. Bonnell.

25. Петров. От Волги до Тихого океана. С. 101.

26. Там же. С.66.

27. Спирин. Разгром Армий Колчака. С.61-65.

28. ПСС. Т.40. С.48.

29. Однако литовские националисты создали под германской протекцией правительство в Каунасе (Ковно). ставшем со временем столицей Литвы в промежутке между Первой и Второй мировыми войнами, поскольку Вильнюс (Вильно) был в то время в составе Польши.

30. Mawdsley.P.m.

31. Основано на оценках советских и белых экспертов. Согласно наиболее подробной оценке, содержащейся в работе Т.К. Эйхе «Опрокинутый тыл» (с.368), общее население районов России, занятых белыми, равнялось 21.122.000 человек, из них лишь 15.277.000 были этническими русскими.

32. Эйхе. Опрокинутый тыл. С. 118.

33. Вацетис. Доклады И. И. Вацетиса В. И. Ленину. С.71.

34. Guerman. Plate No. 33; Bonnell. P.93-104.

35. Rigby. P.52, 68. 68n.

36. Петров И. Партийное строительство в Красной армии и Флоте. С.43, цитировано у Benvenutti. Р.53.

37. Benvenutti. Р.52-64.

38. Колычев В. Г.; Петров И.

39. Meijer J. D. Trotsky Papers. Vol.1. P.70.

40. Смотрите Главу третью.

41. Там же.

42. Волкогонов. С. 179.

43. Телеграмма Жанэна Клемансо от 1 февраля 1919 года. Военное министерство Франции. Архив.

44. Подробнее о позиции Франции к интервенции в 1919 году, см.: Michel Jabara-Carley.

45. Смотрите Главу вторую. С.42.

46. Телеграмма полковника Нельсона лорду Керзону, см.: Bradley. Р.113.

47. Там же.

48. Balfour Memorandum to the War Cabinet of November 29, 1918. См.: The Aftermath. — London, 1929. P. 165.

49. Подробнее о дискуссии о продолжении интервенции в России и её итогах см.: Ilya Somin. Р.44-59.

50. Подробнее о японском приникновении в Сибирь см.: James IV. Morley.

51. George Kennan. Russia and the Versailles Conference //American Scholar. Vol.30. P.3-42.


Глава седьмая НАДЕЖДЫ НА ПОБЕДУ

1

В белом лагере не было разногласий по поводу необходимости начать наступление ранней весной. Колчак и его советники соглашались, что для того чтобы быть успешным, наступление должно быть начато, как можно раньше, причём до того, как Красная армия успеет мобилизоваться и подтянуть людские и промышленные ресурсы из Центральной России. На повестке дня также стоял вопрос о международном признании режима. Верховный правитель был уверен, что скорая победа на поле сражения принесла бы его правительству желанное международное признание, а также одобрение на родине. Однако существовали разногласия во мнениях по поводу стратегии и расписания. Как уже отмечалось ранее в одной из предыдущих глав, полевые командиры антибольшевистских армий на Урале и на Волге — Каппель, Войцеховский, Бангерский и многие другие отдавали предпочтение предварительным партизанским операциям для того, чтобы подорвать боевой дух и организованность красных сил и только вслед за этим начать полномасштабное наступление по всему фронту (1). В качестве офицеров Генерального штаба, прикомандированных к корпусным и дивизионным штабам во время Первой мировой войны, они лично испытали неразбериху и кровавую бойню, вызванные отсутствием координации во время крупных фронтальных атак, требующих тесного взаимодействия армий, занимающих соседние участки фронта. Отец автора едва избежал пленения во время поражения русских при Танненберге (2). С неопытными солдатами и офицерами, непривыкшими к крупным фронтальным операциям, они считали целесообразным, как отец автора часто объяснял, сперва немного «потрепать» передовые формирования красных, и лишь затем начинать массированное и сосредоточенное наступление после того, как стают снега, и опасность сильных наводнений минует. Колчак и его советники не желали так долго ждать. Политические соображения, побуждаемые желанием продемонстрировать скорый военный успех, превалировали над здравым смыслом, ввергнув армии Колчака в полномасштабное наступление по всему 1100-километровому фронту от Перми на севере до Оренбурга на юге.

Белое наступление также отложило решение другого важного вопроса, который беспокоил руководство белых сил в предыдущих попытках найти наиболее выгодный путь на Москву. В существующей мемуарной литературе белых и в документах, попавших в советские руки, нет никаких данных, могущих пролить свет на мысли Колчака о том, во что должно было вылиться весеннее наступление после достижения Волги Белой армией. В приказах Ставки и штабов полевых армий командирам корпусов в первые дни наступления ставились определённые цели о захвате территорий, находящихся восточнее Волги, но ничего не говорилось о том, как армия Колчака должна была двигаться дальше после того, как мосты через Волгу будут захвачены (3). Возможно, эти приказы были изданы из соображений безопасности, но более вероятной причиной было отсутствие согласия в Ставке о том, как продолжать наступление после того, как белые достигнут Волги. Некоторые старшие офицеры в Западной армии придерживались мнения, что Колчак и Лебедев хотели устремиться к Москве без помощи Деникина, но решили после долгих обсуждений с их военными и штатскими советниками, многие из которых были настроены в пользу соединения с Добровольческой армией, отложить окончательное решение до тех пор пока сибирские войска не будут спокойно развёрнуты в среднем бассейне Волги. Возможно, что Колчак откладывал решение вопроса из вежливости к Деникину, с которым он поддерживал контакт, несмотря на то, что телеграммы между Омском и Екатеринодаром (Краснодаром) через Русский Политический Центр в Париже иногда доставлялись целый месяц. Описывая первую неделю наступления, отец автора, который в начале весеннего наступления был начальником штаба 6-го уральского корпуса Западной армии, заметил довольно цинично: «Впечатление было, что Ставка не имела координированного плана движения, позволяя командующим армиями принимать своё решение» (4).

Отсрочка стратегии «конечной игры» имела чрезвычайно вредный эффект для всей операции, так как Западная армия Колчака продвинулась слишком далеко на юг, а Северная армия — слишком далеко на север, создавая брешь между двумя армиями и оставляя их фланги незащищенными от атак противника.

И в советской и в эмигрантской мемуарной литературе часто поднимается вопрос о том, как выглядели силы Красной и Белой армий накануне весеннего наступления белых. Вдоль 1100-километрового фронта от Перми до Оренбурга три белых армии были готовы для движения на запад: Северная (Сибирская) под командованием генерала Гайды со штаб-квартирой в Екатеринбурге, Западная под командованием генерала Ханжина со штаб-квартирой в Челябинске и Южная, созданная в мае 1919 г. под командованием генерала Белова, растянутая в форме полумесяца к северо-западу от Оренбурга. Далее к юго-западу находились оренбургские казаки под командованием атамана Дутова и уральские казаки под командованием атамана Толстого со штаб-квартирой в Уральске. Против них стояли пять армий красных, 3-я и 2-я контролировали железную дорогу между Пермью и Вяткой, 5-я и 1-я были расположены вдоль чишминской железнодорожной развилки от Уфы до Самары и Симбирска, а 4-я полевая армия была развёрнута к северу от Уральска. Туркестанская полевая армия стояла вдоль нынешней границы Казахстана, но она не была частью фронта Красной армии на Урале в первые недели весеннего наступления белых.

Красноармейские формирования, развёрнутые на Урале, имели в своем составе две или три дивизии, каждая из которых состояла из двух лёгких бригад, больше похожих размером на полк, нежели на бригаду. Три белых армии были по размеру крупнее. Каждая состояла из двух армейских корпусов, причём каждый корпус имел две или три не полностью укомплектованных дивизии и одну резервную бригаду, в общей сложности насчитывавших приблизительно 50.000 штыков и сабель под единым армейским командованием. Северная армия, состоявшая почти исключительно из сибирских новобранцев, была самой крупной. Южная — самой малочисленной, а Западная, включавшая остатки Народной армии и добровольческие формирования с Волги и Урала, насчитывала где-то от 40.000 до 45.000 бойцов и не была полностью укомплектована, так как была вынуждена направить одну из своих дивизий на юг в помощь Дутову, чтобы заткнуть прорыв Красной армии на Южном Урале. Таким образом, у белых был численный перевес примерно в 15.000-30.000 бойцов. Эта приблизительная оценка сопоставлена с цифрами, приведёнными в февральском докладе Ленину главнокомандующим Красной армии Вацетисом. По его расчёту у белых было 143.000 бойцов, а у красных — 117.600, создавая разницу в 26.000 бойцов, большинство из которых были пехотинцы. Таким образом, белые имели численное преимущество, примерно равное 5:4 (5). Однако эти цифры не дают полного представления о существовавшей ситуации на фронте. На уфимском участке, где шли самые тяжёлые бои в марте и начале апреля, противостоявшие друг другу армии имели более равную численность — 35.900 человек в 1-й и 5-й армиях красных и 41.600 в Западной армии белых (6).

Белые армии на Урале также имели небольшое качественное преимущество. Большинство командующих корпусами — Войцеховский, Голицын, Вержбицкий и Пепеляев — были молодыми, но опытными полевыми командирами, успешно сражавшимися против Красной армии в первые дни Гражданской войны на Волге и в Сибири. Многие из командиров дивизий также были кадровыми армейскими офицерами и закалёнными полевыми командирами, как Молчанов и Бангерский. В рядах Красной армии им противостояли лишь Тухачевский, Гай, Чапаев и Блюхер; остальные были значительно менее опытными, чем их белые противники. Качество бойцов, вероятно, было одинаковое. Каждая из сторон имела свои хорошо подготовленные и опытные части. Железная дивизия Гая и кавалерия Блюхера являлись выдающимися боевыми подразделениями у красных, так же как и Ижевская бригада и отборные, 4-я Уфимская и 8-я Камская, пехотные дивизии у белых. И красные, и белые также имели слабые подразделения, состоявшие из недавно мобилизованных крестьян, наспех подготовленных и отправленных на фронт пополнить ряды противостоящих армий. Это в особенности касалось Северной армии, в которой огромное большинство офицеров и срочнослужащих не имели достаточного опыта участия в Гражданской войне и понимания тактических и дисциплинарных задач в случае отступления. В течение двухмесячного зимнего затишья, когда обе стороны ограничивали свои военные действия рекогносцировкой и местными стычками вдоль линии возможного продвижения, было множество случаев неподчинения, бунта и дезертирства, и в белых и в красных частях. Большевистские агитаторы проникали в Белую армию, распространяя догму классовой ненависти, обливая грязью помещиков, капиталистов, белых офицеров и священников. Эта грубая пропаганда не влияла на добровольческие части, однако подразделения с высоким процентом мобилизованных новобранцев частично поддавались идеологической обработке коммунистов, вызывая серьёзные проблемы с дисциплиной на фронте. Белая пропаганда не была достаточно эффективна, и затруднения в Красной армии большей частью происходили от массового дезертирства крестьянской молодежи, не желавшей служить.

Наличие оружия и боевой техники, по всей вероятности, было равное. Ни та, ни другая сторона не имела танков, тяжёлой артиллерии, а прикрытие с воздуха было минимальным. Основное оружие массового уничтожения составляли пулемёты, трёхдюймовые гаубицы и специально оборудованные бронепоезда, проникавшие на вражескую территорию и опустошавшие населённые пункты, расположенные вдоль железнодорожной линии. Согласно советским источникам, на Восточном фронте Красная армия имела 372 орудия и 1.471 пулемет к началу весеннего наступления белых в противовес 256 орудиям и 1.235 пулемётам, находившимся в руках трёх наступающих белых армий (8). Захват Перми Северной армией белых в конце декабря с её огромным запасом боеприпасов и оружия способствовал началу продолжительного наступления белых, не ожидая английских поставок из Владивостока, прибывших лишь несколько месяцев спустя.

Принимая всё это во внимание, белые, вероятно, имели небольшое краткосрочное преимущество над Красной армией во время весеннего наступления белых, особенно в наиболее критическом аспекте — в тактическом опыте полевых командиров, в боеспособности их Западной армии и в количественном превосходстве трех белых армий. Однако преимущество было лишь временным. К середине апреля Красная армия достаточно оправилась, чтобы воспользоваться своими долгосрочными стратегическими и операционными преимуществами. В феврале 1919 года, в ожидании крупного столкновения, Вацетис создал отдельную штаб-квартиру Восточной группы войск Красной армии в среднем бассейне Волги, передав командующему этой группы полную ответственность над шестью армиями красных, расположенных вдоль западных склонов уральских гор. Насчитывавшие приблизительно 20.000 штыков каждая, эти армии подчинялись непосредственно С. С. Каменеву, опытному и находчивому полковнику царской армии, пользовавшемуся доверием Ленина и значительной самостоятельностью в руководстве повседневными операциями. Никогда не находившийся дальше, чем в 350 километров от линии фронта, Каменев был в постоянном и непосредственном контакте с командующими своих армий, а В.В. Куйбышев, политкомиссар Восточной группы войск лично руководил большевистской пропагандой среди красноармейцев и гражданского населения. В противоположность этому, Ставка в Омске, находившаяся на расстоянии почти в 1100 километров от линии фронта, испытывала серьёзные затруднения, вызванные расстоянием и отсутствием прямого сообщения с командирами армейских корпусов, имевших связь со Ставкой только через удалённые друг от друга армейские полевые штабы. Подобная командная цепочка, полезная для крупных полевых армий, являлась чрезмерно громоздкой для более мелких и автономных формирований, действовавших во время Гражданской войны. Трёхступенчатая командная цепочка была совершенно излишней и вызывала бюрократические задержки и серьёзные просчёты в отправке приказов и оценке донесений о ситуации на поле боя. В своих мемуарах о Гражданской войне в России И. И. Сукин, Чрезвычайный уполномоченный Колчака по иностранным делам, вспоминает случай, когда связь с удаленными частями на фронте была потеряна в течение нескольких недель (9). Кроме того, существовал заметный недостаток сотрудничества между Ханжиным, командующим белой Западной армии, и Гайдой, командующим Северной армией. Ханжину, генералу артиллерии старой императорской школы, не хватало мужества оспаривать ошибочные директивы Колчака или спорить со Ставкой по поводу оперативных расписаний, диктуемых сверху, часто без каких-либо серьёзных соображений о том, что в действительности происходит на фронте. С другой стороны, Гайда, импульсивный двадцативосьмилетний любимец Колчака, назначенный командующим армии без какой-либо формальной военной подготовки, постоянно спорил с начальником штаба Лебедевым и мчался вперёд Западной армии, часто подвергая левый фланг своей армии опасности и создавая значительный разрыв между двумя армиями. Кроме того, Белая армия не имела достаточного пополнения. В начале наступления были только две резервные части, которые могли быть быстро переброшены к театру военных действий: волжский корпус Каппеля, который не был полностью укомплектован, и украинский «Курень имени Шевченко». Общая численность этих двух резервных соединений составляла не более 12.000-15.000 «штыков и сабель». Поддерживаемая железнодорожным сообщением, способным перемещать войска по первому требованию, Красная армия имела существенные людские ресурсы в Туркестане, Белоруссии, южной России и гарнизонных городах Центральной и Северной России. Наконец, существовала постоянная угроза со стороны суровой погоды, наиболее мощного оружия России против враждебных армий в ее истории. То, что в первую неделю марта было глубоким снегом, в середине апреля превратилось в сотни вздутых ручьев и рек и непроходимую трясину грязи. Половодье замедляло продвижение перегруженных обозами белых дивизий, давая Каменеву желательную отсрочку для реорганизации Первой и Пятой армии красных и укомплектования новой группы войск для контрнаступления.

Директива о весеннем наступлении белых была спущена Ставкой 26-го февраля. Западная армия Ханжина должна была двинуться на запад, вывести из строя 5-ю армию красных, занять участок Бирск-Уфа-Стерлитамак и ударить в тыл 1-й армии красных для оказания помощи казакам Дутова, расположенным вокруг Оренбурга. Северная армия Гайды должна была действовать в северозападном направлении, вступить в бой со 2-й и 3-й армиями красных и занять позиции вдоль выступа Сарапул-Ижевск. Менее крупная Южная армия должна была захватить Оренбург. Не все армейские формирования выдвинулись одновременно. Шестой уральский корпус, который должен был прорвать центр 5-й армии красных, вынужден был дожидаться первой недели марта ввиду плохой погоды и задержек железнодорожного движения между тылом и фронтом. Описывая раннюю стадию наступления, отец автора заметил в своих воспоминаниях: «Седьмого марта тронулись и наши части в метель, по глубочайшему снегу» (10). Несмотря на задержку и сильное сопротивление, две дивизии сошлись под Уфой, и 13-го марта их передовые части вошли в город, тогда как 4-я уфимская дивизия, перескочив с севера, захватила Чишму, жизненно важный железнодорожный Центр, расположенный в 90 километрах юго-западнее Уфы. Ставка надеялась заманить отступавшую 5-ю Красную армию в ловушку, однако, сложный маневр, разработанный в Омске, провалился, и Тухачевскому удалось ускользнуть. Последующая попытка уничтожить 5-ю красную армию опять не удалась, хотя общее сопротивление красных на участке Уфа-Стерлитамак стала резко ослабевать. Во время интенсивного наступления на центральном участке фронта, 3-й и 4-й сибирские корпуса Северной армии белых прорвались через коридор, образовавшийся между 3-й и 2-й армиями красных. Испытывая лишь минимальное сопротивление, 8-го марта Гайда достиг Охан-ска, опередив Западную армию, своего соседа на юге, по меньшей мере, на 180 километров. Южная армия белых продолжала ограниченное продвижение на Оренбургском участке, отстав от Западной армии и оголив свой северный фланг (11).

Не сумев замедлить продвижение белых на запад, первого апреля Красная армия начала откатываться по всему фронту. К середине апреля армии Колчака достигли Глазова и устья Камы на севере, Чистополя и Бугульмы в центре и Шарлыка на юге — в 180 километрах от Оренбурга. В некоторых районах передовые части Западной армии белых были в 200-ах километрах от Самары, Симбирска и Казани, важных городских центров на Волге, оставленных шесть месяцев ранее отступавшей Народной армией и Чехословацким легионом. Несмотря на серьёзные трудности, ставшие очевидными лишь позже, за короткий период в шесть недель Северная армия белых продвинулась на запад на 350 километров от своих баз на восточном склоне Урала. Ликование в Омске было огромным. В своей директиве войскам Колчак оптимистически провозгласил, что «противник на всём фронте разбит, деморализован и отступает» (12).

В первый раз с лета 1918 года, перспектива скорой победы белых над большевиками стала поворачиваться к лучшему. В Донбассе Деникин решительно двигался к Москве, оттесняя Красную армию на север. Двигаясь вдоль русско-эстонской границы, Юденич почти достиг Пскова, проектируя кампанию против Петрограда. Воодушевлённый продвижением своих армий на запад от Урала, 15-го апреля Колчак приказал Западной армии оттеснить 5-ю и 1-ю армии красных за Волгу на симбирско-сызраньском участке, а Южной армии захватить Оренбург. Некоторые старшие офицеры на фронте сомневались в мудрости такого решения, но перспектива скорой победы вынудила даже осторожного генерала Ханжина приказать «отбросить противника на юго-восток в степи и не допуская отхода за Волгу, перехватить важнейшие на ней переправы» (13).

Добрая весть быстро распространилась по Сибири. Воспользовавшись победами на полях сражений, генерал Иванов-Ринов, заместитель Хорвата во Владивостоке, заключил перемирие между Семёновым и Колчаком, вероятно с благословения японцев, которые, в свете побед белых на фронте, решили улучшить отношения с правительством Колчака. Преклоняясь перед внезапным успехом белых армий на Урале, Семёнов признал власть Колчака и подчинился генералу Хорвату, обещая поддержку своего забайкальского казачьего корпуса белому делу в Восточной Сибири (14). Атаман уссурийских казаков И. М. Калмыков поступил аналогично, обещая реорганизовать свою дружину в небольшой корпус, действующий вокруг Хабаровска и вдоль реки Уссури. После производства в генералы Семёнов и Калмыков обрели легитимность и обещали прекратить мешать движению военных грузов по Транссибирской магистрали (15).

Критики Колчака в столицах союзников тоже начали смягчать свои неодобрительные тирады. Даже японцы изменили политику в отношении Омска. За первую неделю апреля японцы полностью изменили свою обычно мрачную оценку перспектив белых в Сибири и начали зондировать почву насчет предоставления военной помощи белым на фронте. Эмигрантские мемуаристы оставили мало воспоминаний о японских предложениях военной помощи Колчаку. Гинс упоминает о них лишь косвенно и подчеркивает, «...уже не раз обсуждался вопрос о привлечении японских войск на фронт» (16). Сукин, который участвовал в обсуждениях по поводу использования японских войск в поддержку белых армий, затрагивает эту тему лишь в общих чертах, предпочитая не поднимать этот вопрос в своих воспоминаниях (17). Премьер-министр Вологодский полностью игнорирует этот вопрос(18). Однако неопубликованная рукопись, хранящаяся в Бахметьевском архиве Колумбийского университета, подробно описывает японское предложение. Вспоминая под конец своей жизни о том то, что он назвал «историческим заседанием о японском предложении помощи», начальник отдела снабжения армии Колчака, генерал Касаткин рассказывает, как на специальном совещании кабинета, созванным Премьер-министром Вологодским, обсуждалось японское предложение без «каких-либо требований» направить пять японских дивизий на фронт и поставить пятьдесят паровозов для улучшения ситуации с транспортом на Транссибирской железнодорожной магистрали (19).

Воспоминания Касаткина содержат ряд противоречий. Он путает время заседания, имена присутствующих и условия японского предложения (20), но его изложение, по существу, правдивое. Заседание, описанное Касаткиным, действительно состоялось. Архивные документы периода марта-апреля 1919 года насчёт отношений Японии с Омским правительством подтверждают сообщение Касаткина, показывая, что Япония действительно была заинтересована в улучшении отношений с Колчаком (21).

По всем сведениям, Колчак на этом совещании не присутствовал. Из тех, кто участвовал на этом совещании, в пользу принятия японского предложения выступили генерал Касаткин, министр транспорта Л. А. Устругов, министр финансов А. А. Михаилов и заместитель начальника штаба А.Н. Андогский, признавший срочность направления подкреплений на фронт. Остальные большей частью были нейтральными, позволив Сукину резко противостоять японской помощи на основании того, что у японцев были скрытые мотивы и им нельзя было доверять. В конце концов, только Михайлов проявил достаточную смелость, чтобы проголосовать за японскую помощь. Все остальные предпочли не выступать против представления Сукина, признавая, что за его рассуждениями стоит сам Верховный правитель. Согласно Касаткину, Колчак не намеревался принять японское предложение, однако, будучи уверен, что Сукин сумеет обеспечить его отклонение кабинетом, решил не принимать участия в обсуждении этого вопроса.

Неясно, было ли японское предложение официально одобрено в Токио или являлось местной инициативой, возможно даже запущенной в виде пробного шара, чтобы определить, было ли Омское правительство действительно заинтересовано в получении японской военной помощи за пределами Байкала. Японские правящие круги в Токио, гражданские и военные, были безнадёжно разделены во взглядах на то, следует ли Японии расширять своё проникновение за пределы Иркутска.

Разногласия часто выливались в интриги и резкие обвинения между японским военным руководством и Министерством иностранных дел Японии. Вполне возможно, что японское предложение могло действительно быть осторожным зондированием японскими военными без ведома Министерства иностранных дел с целью определить, согласится ли Колчак, к которому у них никогда не было полного доверия, на использование японских войск в Западной Сибири. Однако вряд ли это благоприятное предложение было без «всякой компенсации для Японии», как указывал генерал Касаткин в своих мемуарах. Документы этого периода подтверждают, что японцы настойчиво пытались получить рыболовные, рудные и портовые концессии в Приморье и на Сахалине. Их военное предложение поэтому, вероятно, было основано на оформлении более обстоятельного соглашения насчет концессий в Восточной Сибири (22).

Чья версия была более точной, трудно решить сегодня. Был ли прав Касаткин, утверждая, что японцы были готовы оказать «реальную помощь, не требуя никаких компенсаций», или Сукин, который видел в этой помощи только предлог для русских уступок Японии на Дальнем Востоке. Очевидно, что в интересах быстрого окончания Гражданской войны в пользу белых, Колчаку следовало принять японское предложение безоговорочно. Вместо этого, вопреки здравому смыслу, правительство Колчака отказало Японии. К сожалению, военные и гражданские руководители белого движения были более заняты вопросами «скрытых японских мотивов» в Сибири, чем требованиями фронта. При аналогичных обстоятельствах, прагматичный и ясно мыслящий Ленин, вероятно, принял бы японское предложение и проследил бы его реализацию до конца. У Ленина не было никаких политических или территориальных колебаний о сотрудничестве с Германией в то время, когда будущее большевистской революции все еще висело на волоске. Но Колчак был далеко не Ленин. Как писал о своем шефе неизменно саркастичный барон Будберг: «У Колчака нет понятия о практичных сторонах жизни, и он живет миражами и навязанными ему идеями» (23).

Итак, Колчак принял еще одно неудачное решение. Мираж скорой победы без помощи союзников вытеснил осторожную рассудительность, и вместо этого, как печально отметил Касаткин в своих мемуарах, он поддался видению неминуемого падения Казани и Самары и массового восстания крестьян в районах, занятых Красной армией. Основной вопрос, обсуждавшийся советниками Колчака в начале апреля, касался не иностранной помощи или расширения интервенции, а того, как наилучшим образом нанести решающий удар в направлении Москвы. Сукин, принадлежавший к ближайшему окружению Колчака, подчеркивает это в своих воспоминаниях, заявляя вполне определенно, что имелась «большая склонность нашего командования к избранию северного пути» (24). Выдвигалось много причин в пользу северного маршрута для наступления на Москву. Основной аргумент сводился к тому, что крестьянское население Пермской, Вятской и Ярославской губерний относилось более положительно к белому делу, чем южные губернии, которые надо было пересечь для воссоединения с армией Деникина. Генерал Нокс, поддерживавший исключительно близкие отношения с Колчаком, также настойчиво советовал соединиться с высадившимися союзниками в Архангельске и высмеивал попытку прорыва к Деникину, называя её «фантастическим дурманом», лишённым всякого военного оправдания. Наиболее громким сторонником северного пути был тщеславный и безрассудный генерал Гайда, уже видевший себя входящим в Москву во главе победоносной Северной армии (25). Напряженная атмосфера в Омске нуждалась в реализме. Она была полна романтических ожиданий скорой победы на полях сражений, победы, которая приведёт к захвату Москвы и уничтожению большевистского режима.

2

Именно в таком оптимистичном настроении обманчивых ожиданий скорой победы Омск повернулся лицом к своим внутренним задачам, которыми он пренебрегал с ноября 1918 года. Эти задачи отошли на второй план во время весеннего наступления. Успешное решение этих задач теперь стало делом наибольшей срочности, однако, перспективы на их скорое и эффективное разрешение были далеко не многообещающими.

За два года, прошедшие со времени Февральской революции, незначительный провинциальный город Омск с населением не превышавшим сто тысяч чел., превратился в сибирскую полумиллионную столицу, а по некоторым утверждениям, достигавшую миллиона жителей. К весне 1919 года Омск был так плотно набит людьми, что вновь прибывшие, не имевшие денег на взятку на снятие жилья в приличной квартире, вынуждены были соглашаться на проживание в старых железнодорожных вагонах, разваленных правительственных зданиях и наспех построенных бараках в пригородах Омска. Описывая условия, существовавшие в городе в 1919 году, В.П.Аничков, выдающийся банкир и советник министерства финансов, заметил, что «люди жили в трущобах и коммунальных кухнях, было много пьянства, отсутствие санитарных условий и ужасное размножение крыс» (26).

Омск превратился во временное убежище полных уныния беженцев, искавших прибежища от беспорядков, вызванных октябрьским переворотом. Консервативные банкиры и лишённые своей собственности помещики, разочарованная интеллигенция и разоренные деловые люди, бывшие правительственные чиновники и военные офицеры, зажиточные крестьяне и ремесленники, вместе со своими семьями и оставшимся имуществом бежали в столицу белых, стремясь найти спасение от того, что многие называли новым «смутным временем». Омск стал их последней надеждой. В процессе неожиданного роста город забыл о хороших манерах, этике и лояльности — все преследовали свои собственные эгоистические цели, выступая за или против проведения экономических и политических реформ в районах, находившихся под управлением Колчака. В политических салонах и общественных учреждениях, городская элита, иностранные эмиссары, колчаковские офицеры, энергичные предприниматели и аферисты предавались интригам и бесконечным дебатам, в то время, как местные фельетонисты и журналисты с нетерпением ждали последних известий с фронта. Омск превратился в огромный вооружённый лагерь с парадными мундирами, салонами, кабаре, ломбардами, публичными домами, чванливыми штабными офицерами, гарнизонными солдатами, упрямыми политиками и нетерпеливыми газетчиками, старавшимися повлиять на решение вопросов, вышедших на передний план в Омске. Именно в такой атмосфере последних надежд на лучшее, интриг, всяческих слухов, двуличия, беспокойства и неизбежного горестного разочарования Колчаку и его министрам пришлось решать наиболее срочные задачи, усугубленные вкусом победы и новыми требованиями фронта.

Первой наиболее важной задачей стало финансовое обеспечение. Войскам и поставщикам оружия надо было платить, железнодорожную сеть содержать в надлежащем состоянии, банковские займы возмещать и платить проценты по государственным долговым обязательствам. Каким-то образом правительству надо было повысить уровень доходов, сократить растущие расходы и огромный импортно-экспортный дефицит для стабилизации рубля на рынке иностранных валют. Кроме того, общественность надо было убедить в том, что российская валюта имеет ценность и обязательна для приёма по всей территории, находящейся под контролем белых. Задание было ошеломляющее.

Ни одна воюющая страна никогда полностью не могла держать свои расходы на одном уровне с доходами. Для Омска пытаться сбалансировать свой государственный бюджет было безнадёжной задачей. Расходы за декабрь 1918 года равнялись катастрофической цифре размером в 619.740.000 рублей по сравнению с доходами, равными лишь 75.000.000 рублей (27), т. е. восемь рублей расхода на каждый рубль дохода. В первом квартале 1919 года импорт превышал экспорт почти на триста миллионов рублей, сильно нарушая обменный курс рубля в Сибири (28). Внутренняя торговля была также нарушена, а новый приток денег находился в состоянии полного хаоса. По крайней мере, тридцать различных денежных знаков, национальных, областных и даже выпущенных частным сектором, циркулировали в районах, находившихся под контролем Белой армии. Наиболее обычными и широко распространенными являлись двадцатирублёвые и сорокарублёвые керенки, первоначально напечатанные правительством Керенского. Они печатались советским правительством в большом количестве и являлись признанной валютой в губерниях центральной России, находившихся под контролем Красной армии. Согласно одному сообщению, в апреле 1919 года почти восемьдесят миллиардов рублей керенками были запущены в оборот большевиками (29) и переправлены через линию фронта для оказания помощи большевистским агентам и агитаторам в их подпольной работе в Сибири. Вслед за керенками шли сибирские банкноты жёлтого цвета, известные в народе как сибирки. Они неохотно принимались в Западной и Центральной Сибири, а в Харбине и во Владивостоке, большинство торговцев отказывалось от них наотрез, потому что они поступали в крупных купюрах и должны были обмениваться на более мелкие денежные знаки с огромной скидкой. Население воспринимало обе валюты с насмешкой. Банкноты были напечатаны на бумаге плохого качества, которая быстро изнашивалась. Керенки печатались на больших листах бумаги, которые разрезались на отдельные банкноты достоинством в 20 и 40 рублей, а сибирки запускались в оборот уже разрезанными на отдельные банкноты. Проблема устойчивого денежного обращения осложнялась бесчисленными подделками обеих валют, наводнивших финансовые рынки Сибири. В виду девальвации и широко распространённых подделок, торговцы зачастую отказывались принимать эти денежные знаки, заявляя с типично русским мрачным юмором, что керенки годятся лишь для обёртки колбасы, а сибирки — для туалетной бумаги.

Единственные русские денежные знаки, которые пользовались популярностью и, следовательно, припрятывались, были старые романовские банкноты, которых не хватало по всей Сибири, в особенности на Дальнем Востоке (30).

Государственная казна и более богатые слои населения Сибири не испытывали недостатка в драгоценных металлах. В сейфах Омского государственного банка бездействовало под круглосуточной охраной, специально выделенного для этой цели отряда омского гарнизона, примерно две трети золотого запаса Российской империи. Огромное количество золотых монет, золотых слитков, серебра, платины, сплава из золота и серебра, предметов искусства из золота и серебра поступило из Казначейства после захвата Казани в 1918 году объединёнными силами Народной армии и Чехословацкого корпуса. Успешно вывезенный без всяких потерь из Челябинска золотой запас оценивался в 651.532.000 золотых рублей (31). По цене золота 1995 года, общая стоимость указанных драгоценностей равнялась более двадцати миллиардам американских долларов. С момента прибытия в Омск золотой запас оставался нетронутым, но в конце мая две партии золотых монет и слитков были посланы во Владивосток, одна — на сумму в 68.262.000 золотых рублей для уплаты английскому, французскому и японскому правительствам за военные поставки, а другая, несколько недель спустя, — на 126.765.000 золотых рублей (32), внесённых в качестве депозита в иностранные банки и синдикаты для закупки боеприпасов в США и Великобритании без одобрения их правительствами (33).

Более прогрессивные члены кабинета, включая министра финансов Михайлова, советовали использовать золото для обеспечения новой валюты Омского правительства, однако старые финансовые специалисты — В. И. Новицкий, А. И. Путилов, В. П. Аничков и бывший царский министр финансов В. Н. Коковцев — были безоговорочно против золотого стандарта в то время, когда экономическая и политическая ситуация в Сибири была ещё нестабильной. Спор продолжался несколько месяцев, принуждая Колчака занять твёрдую позицию. Настаивая на том, что Омское правительство является лишь временным, Колчак постановил, что его правительство «не имеет прав на расходование наследства народа» и, что золотой запас должен оставаться нетронутым «на благо возрождённого русского государства» (34).

Таким образом, вопрос о финансовой реформе так и не был решён. Предыдущие усилия сбалансировать бюджет и торговый дефицит не осуществились. Были попытки повысить цены на табак и водку и ввести государственную монополию на продажу алкоголя и сахара, но и они были безуспешны. Беспорядок в денежном снабжении оставался главной проблемой, влиявшей на всю экономическую жизнь Сибири и восточной части европейской России, занятой белыми. Все знали, что она должна быть как-то решена для дальнейшего обеспечения существования Омского правительства. Три внешних причины, наконец, довели вопрос до кульминационной точки. Во-первых, число и объём подделок достигли таких размеров, что общественный спрос на сибирскую валюту упал так резко, что никто не хотел иметь ничего общего со злополучными сибирками, несмотря на то, что некоторые подделки в действительности были лучшего качества, чем банкноты, напечатанные правительством. Постоянный поток поддельных керенок, миллиардами проникал в Сибирь из Китая, дестабилизируя шаткую сибирскую экономику. Во вторых, финансовая спекуляция стала настолько распространённой, что почти все, включая иностранных представителей и поставщиков вооружений, занимались спекуляцией, используя постоянно колеблющийся обменный курс рубля для личного обогащения за счёт государства. Третье, наиболее настойчивое требование финансовой реформы, исходило от фронта. Успех весеннего наступления повысил надежды на скорую победу над большевиками, требуя от власти срочного введения новых денежных знаков не только для стабилизации экономики Сибири, но также для управления регионами, занятыми наступавшей Белой армией. Надо было не только уничтожить неплатежеспособные сибирки, но и заменить напечатанные большевиками керенки во всех районах, находившихся под юрисдикцией белого правительства, причём вторая задача была более приоритетной.

Поэтому 18 апреля министр финансов Михайлов объявил, что все керенки, находящиеся в руках населения подконтрольных правительству территорий, подлежат передаче уполномоченным правительственным органам в период между 15-м мая и 15-м июня в обмен на государственные векселя, гарантирующие держателям половину суммы в новых омских рублях, а вторую половину в процентных облигациях сроком на двадцать лет (35). Векселя должны были быть представлены для оплаты до 1-го января 1920 года. План состоял в том, чтобы пустить в оборот новую всероссийскую валюту в купюрах по двадцать пять и сто рублей, которые со временем заменили бы все находящиеся в обороте бумажные деньги, включая сибирки, объединив таким способом всю российскую денежную систему. Реформа была начата в ожидании получения партии высококачественных банкнот из США, заказанных в 1917 году Временным правительством России и напечатанных в США на американских станках. Несмотря на заверения русского посла в США В. А. Бахметьева в том, что они будут переданы правительству Колчака, новые банкноты не прибыли в Омск, как первоначально ожидалось. Сегодня трудно понять, в чем состояли истинные причины этой задержки. Государственный департамент США предложил чрезвычайно хитроумное объяснение, указывая на то, что правительство Колчака не имело законного права на банкноты, напечатанные в США для Государственного банка России, т. к. Омское правительство не было признано в качестве законного преемника Временного правительства, созданного в марте 1917 года (36). Кроме того, вероятно, Вашингтон не хотел участвовать в создании иностранной валюты, не основанной на золотом стандарте. Однако основная причина, видимо, состояла в том, президент Вильсон продолжал сомневаться в Колчаке и не желал одобрить отправку банкнот до тех пор, пока Омское правительство не будет полностью признано всеми союзниками. После неоднократных просьб со стороны Бахметьева, Вильсон, наконец, разрешил отправку банкнот с условием, что на них будет напечатано, что они выпущены Омским правительством, а не Государственным банком России. Это особое условие было неприемлемо для правительства Колчака, которое по понятным причинам хотело, чтобы новая валюта пользовалась престижем Государственного банка России. К тому времени, как дипломатический спор был улажен, и новые банкноты были, наконец, выпущены американцами, армии адмирала Колчака уже отступали, и вся финансовая реформа потеряла смысл. Стоимость омского рубля безудержно падала, цены ежедневно росли. Японская йена и американский доллар стали единственными надёжными валютами в Сибири. За провал всей операции обвиняли Михайлова. Те, кто сменили свои керенки на новые омские рубли негодовали против правительства. Критики винили Михайлова, настаивая на том, что он не смог принять во внимание все факторы, влиявшие на предлагаемую денежную реформу, и что он был больше заинтересован в политических интригах и в своём личном положении в колчаковской иерархии, нежели в стабильности правительства, которое лично он помог привести к власти (37). В этом обвинении есть доля правды, но весьма маловероятно, что кто-нибудь другой смог бы достигнуть более положительных результатов. Учитывая размеры спекуляции, дипломатических споров и пререканий по поводу банкнот, напечатанных в США, и, главным образом, неудержимого и чрезмерного оптимизма вокруг успеха весеннего наступления, финансовая реформа с самого начала была обречена.

Вторая и, в некоторых отношениях, более спорная попытка провести реформу касалась всепоглощающего вопроса о земле, хотя в Сибири земельная реформа не вызывала таких разногласий, как в европейской части России. В Сибири было мало помещиков. Подавляющее большинство крестьянского населения пахали свою землю и принадлежали к кооперативам, причём даже еврейские поселенцы, многие годы испытывавшие антагонизм и репрессии на Украине и на юге европейской части России, жили в Сибири, не испытывая особенной враждебности со стороны своих русских и украинских соседей. Некоторая напряжённость действительно существовала между старыми и новыми поселенцами, но она никогда не достигала угрожающих размеров. В большинстве случаев землевладение в Сибири состояло из казённых земель предоставленных сельским общинам, в которых каждое крестьянское хозяйство могло арендовать отдельные участки земли для личного использования и обработки. Фактически это равнялось собственному владению.

Обстановка в европейской части России, особенно в среднем течении Волги, где крестьянские беспорядки возникали довольно часто, была менее стабильна. В среднем бассейне Волги находились сотни крупных поместий, многие из которых принадлежали отсутствующим хозяевам, но были заняты крестьянами в 1917 и 1918 годах. С продвижением белых в глубину европейской части России, Омску пришлось выдвинуть обстоятельную программу, чтобы убедить крестьян в искренности белого правительства по поводу постоянного владения земельными наделами, занятыми ими в 1917 и 1918 годах. Наступающая Белая армия не могла рассчитывать на поддержку крестьянства без проведения политики, которой местное крестьянство симпатизировало.

Предыдущие попытки решить вопрос о земельной реформе оканчивались неудачей. Правительство КОМУЧ'а на Волге так никогда и не урегулировало эту проблему. Пытаясь избегать спорных вопросов, оно восстановило земельные комитеты, организованные Временным правительством в 1917 году, указало им на необходимость изучения земельной реформы и, в июле 1918 года удостоверило, что «любой человек, засеявший поле, имеет право на его урожай». Это представляло собой временную директиву, позволявшую землевладельцам и крестьянам, занявшим землю, использовать пахотные поля под озимые посевы, но не затрагивало вопроса о землевладении в будущем (38). Временное правительство Сибири сочувствовало желаниям сибирского крестьянина еще меньше, чем КОМУЧ. За несколько дней до прихода к власти в июле 1918 года, оно приказало возвратить все поместья их прежним владельцам до принятия окончательного постановления по земельному вопросу Учредительным Собранием (39). Правительству Колчака необходимо было найти положительное решение вопроса о земле для завоевания поддержки русского крестьянина. В принципе, Колчак хотел решить земельный вопрос на постоянной основе. Он признавал, что дореволюционные землевладельческие отношения в деревне должны быть заменены новыми видами собственности, позволяющими переход к крестьянину не только казенных земель в соответствии со столыпинской реформой, но и частных поместий аристократии и мелкопоместного дворянства.

Однако на практике Колчак уклонялся от прямого решения земельного вопроса и полагался на рекомендации своих ближайших советников. Реагируя 5-го апреля на требования, вызванные продвижением армии вглубь европейской части России, Колчак отменил суровый указ сибирского правительства о возврате всех поместий их бывшим владельцам, а тремя днями позже издал «декларацию» о земле, в которой он установил, что [землю] засеял и обработал, хотя не был ни собственником, ни арендатором имеют право снимать с неё урожай» (40). Новый указ перефразировал директиву КОМУЧ'а, выданную годом раньше в Самаре в пользу крестьян, занявших помещичьи земли в 1917 и 1918 годах. Указ Колчака был широко разрекламирован в русской и международной прессе в качестве первого шага к постоянному решению земельного вопроса. Подобно указу КОМУЧ'а от 1918 года, он обещал крестьянам уверенность в обработке земли, занятой ими ещё на один год. Критики этого указа быстро подметили, что в первую очередь, указ был направлен не на решение вопроса о земле, а на облегчение снабжения Белой Армий продовольствием и фуражом во время её продвижения на запад.

Несмотря на заверения, что вопрос о земле будет окончательно решён позже Учредительным Собранием, и что правительство предоставит вполне достаточные гарантии для получения крестьянскими хозяйствами полных имущественных прав, основанных на справедливом распределении занятых участков, земельный указ Колчака вызвал широкое недовольство в рядах либеральной интеллигенции и среди крестьян, стремившихся приобрести собственную землю. Он не сумел удовлетворить крестьян, ожидавших окончательного решения вопроса, и раздражал более умеренных землевладельцев, планировавших продать свои помещичьи земли крестьянам путем временного принятия правительством обязанности выполнять роль агента по продаже земли и управлению земельной собственностью, пока решаются условия продажи. В Совете министров Георгий Гинс умолял Колчака включить в декларацию твёрдое обещание о том, что ни один участок земли, занятый крестьянином, не будет возвращён бывшим хозяевам, однако сторонники более жёсткой линии — Лебедев, Михайлов и Сукин — добились своего (41). Они были против любых уступок крестьянству, утверждая, что передача земли в постоянное пользование без надлежащей компенсации нарушает принцип священности частной собственности и может отдалить консервативных помещиков и офицеров, которые, по их мнению, являлись стержнем Белой армии. Эта точка зрения сомнительна, так как многие кадровые офицеры, включая самого Колчака, не принадлежали к землевладельческому классу. Для подкрепления своих аргументов консерваторы напоминали Колчаку, что в качестве временного правителя его первейшая обязанность заключалась в вытеснении большевиков и восстановлении порядка в России, а не в законодательных вопросах, которыми должно было заняться Учредительное Собрание, созванное после окончания Гражданской войны (42).

Дискуссию вокруг декларации подхватила общественность в лице Союза русских землевладельцев, влиятельной группы, яро настроенной против деления или экспроприации помещичьих земель. В итоге дискуссия перешла в Совет министров, где вопрос горячо обсуждался членами кабинета. Предложение Гинса разрешить крестьянам, занявшим земли, продолжать ими пользоваться после их выкупа у специально основанных для этой цели правительственных фондов, не прошло в Совете министров (43). Несмотря на господство сторонников «жёсткой» линии, которые выступали против дополнительных уступок, 13-го апреля был достигнут компромисс. При голосовании предложения министра земледелия Н.И.Петрова (не родственника автора или его отца), Совет министров семью голосами против шести принял «рекомендательное положение», внёсшее ясность в вопрос о временном управлении землёй. Подобно многим другим российским указам и законодательным актам, оно было с длинным названием: «Уложение о передаче во временное управление правительственным органам земель, изъятых из фактического владения своих законных владельцев и переданных для фактического использования сельским населением». Одобренное положение предписывало, что все земли, захваченные и поделённые крестьянством, будут переданы во временное управление правительству, которое затем сдаст их в аренду крестьянам до тех пор, пока Учредительное Собрание не вынесет постоянное решение по земельному вопросу (44).

Принятие законодательного акта о земле ознаменовало собой победу более умеренных членов Совета министров, однако, это не удовлетворило крестьянство и либеральную интеллигенцию, оставив вопрос о владении землей в подвешенном состоянии. Согласно его критикам, закон выбрал правительство хранителем земли поневоле с нечетко оговоренным правом продавать землю крестьянам-арендаторам в будущем на неопределённых условиях. В действительности, этот акт являлся значительной победой для умеренных членов кабинета министров. Подчеркивая важность изменения аграрных отношений, которое большинство мыслящих людей считали необходимым в восстановленном и модернизированном Российком государстве, 8-го апреля Колчак внёс в предисловие законодательного акта разъяснительную фразу о том, что его общей целью является «облегчение перехода земли в собственность трудового крестьянского хозяйства». Некоторые западные обозреватели сомневаются в искренности и заинтересованности Колчака в решении земельного вопроса, полагая, что при его чрезмерной озабоченности военным положением, у него не было времени уделить этому вопросу достаточно внимания (45). Это суждение отчасти верно, но не следует упускать из виду, что и декларация, и рекомендательное положение представляли значительный шаг к решению земельного вопроса, невзирая на то, что о них думал Верховный правитель. Они представляли более основательный подход к решению земельного вопроса, чем указ КОМУЧ'а в 1918 году. К сожалению, сами крестьяне видели попытку Колчака провести земельную реформу в ином свете. Для них и декларация, и рекомендательное положение казались юридическими хитростями, которые обещали много, но ничего не давали, сильно отличаясь от элементарного ленинского лозунга «вся земля крестьянам», обещавшего то, что каждый крестьянин хотел услышать, вопреки его воплощению в реальность.

Два других вопроса, связанных с управлением и продвижением Белой армии на запад, поглощали внимание Верховного правителя и Совета министров. Эти вопросы имели отношение к ухудшавшимся отношениям между центром и местными правительствами и ко всё ещё нерешённому вопросу об Учредительном Собрании. Как финансовый и земельный вопросы, они тоже находились в подвешенном состоянии, но только до конца января 1919 года. В феврале, в предвидении ожидаемого продвижения Белой армии в районы, освобождённые от большевиков, и в результате возрастающих беспорядков в Сибири, белое руководство было вынуждено заняться обоими вопросами, с целью заложить основу для предусмотренного быстрого перехода от военной диктатуры к представительному гражданскому правлению.

Задача, стоявшая перед Колчаком и его Советом министров, была не из лёгких. Ноябрьский государственный переворот в Омске изгнал эсеров из центра управления, но не из местных земств и дум, где эсеры продолжали участвовать в местных правительствах, проводя левую социальную и экономическую политику и занимаясь политической подрывной деятельностью и пропагандой против центрального правительства в Омске. В некоторых районах с помощью местного большевистского подполья такая деятельность превращалась в саботаж и восстания, заканчивавшиеся случайными убийствами армейских офицеров и гражданских чиновников. Как писал Гинс зимой 1919 года, «революционные вспышки в стране не прекратились» (46). В ночь с 1-го на 2-е февраля большевистские агенты проникли в армейские казармы в Омске и с помощью радикально настроенных солдат изрубили на куски несколько десятков офицеров без всякой причины (47). Аналогичные случаи жестоких и бесчеловечных революционных злодеяний происходили в Томске, Новониколаевске, Челябинске, Красноярске и во многих городах Енисейской губернии (48). В результате политических беспорядков и открытых восстаний Центральному правительству пришлось объявить военное положение в нескольких сибирских губерниях зимой 1919 года. Местные земства не оказывали никакой помощи в подавлении беспорядков или в противодействии антиправительственной агитации. Напротив, многие местные земства были очагами революционной деятельности, вызывающе направленной против Омска (49). В ноябре 1918 года они открыто протестовали против установления военной диктатуры, требуя восстановления Директории и привлечения к суду лиц, спланировавших и осуществивших переворот. В марте 1919 года, пользуясь тем, что правительство было поглощено весенним наступлением, они опять накаляли обстановку, агитируя против Омского правительства и людей, приведших его к власти. На фронте и в Ставке ситуация была менее угрожающая лишь потому, что военное командование искореняло всю подрывную деятельность в зародыше. В остальной Сибири, включая такие отдалённые места, как Иркутск и Владивосток, эта деятельность была слишком опасной, чтобы её игнорировать. Именно в такой обстановке внутренних политических беспорядков и прямого сопротивления центральному правительству, Колчаку и его министрам приходилось искать умеренную позицию, которая могла бы успокоить местные органы управления, удовлетворить генералов и одновременно создать минимум безопасности для самого правительства и широкой общественности.

С первых дней своего пребывания на посту Верховного правителя России Колчак торжественно обещал восстановить свободу местных общин и защищать гражданские права российских жителей. У него были хорошие намерения, однако их претворение в жизнь, особенно в условиях взрывоопасной обстановки Гражданской войны, было совершенно иным делом. Запутавшись между непримиримостью эсеров против его правительства и твердым консерватизмом сторонников «жёсткой» линии в армии, рассматривавших любого, находившегося по левую сторону от них, как врага-заговорщика, Колчак неизменно жертвовал своими добрыми намерениями в пользу поддержания порядка и заботы о своих вооруженных силах. На практике, это требовало проведения в жизнь двух отдельных стратегий, одной, инициированной правительством, а другой — партией кадетов, приведшей Колчака к власти и стремившейся увеличить своё влияние в городских центрах Сибири. Правительство Колчака систематически ослабляло власть земств путем изъятия из их юрисдикции в пользу центра таких функций, как контроль над полувоенными формированиями и полицией, руководство общественным образованием и медицинскими учреждениями, контроль над рабочей силой и управление местным налогообложением и фискальной политикой (50). Кадеты со своей стороны старались уменьшить влияние социалистических партий в местных думах и избирательных комиссиях. Они убедили правительство временно упразднить систему партийного пропорционального представительства и заменить её системой прямого мажоритарного представительства, дающей отдельным кандидатам, пользующимся поддержкой партии кадетов, более высокий шанс победить на местных выборах (51). Военные также ограничивали власть и функции местных правительств. В регионах Сибири, а также во вновь занятых губерниях бассейнов Волги и Камы, где действовало военное положение, армейские офицеры занимались заготовкой продуктов питания и кормов, призывом на военную службу, и даже вмешивались в независимые дела местного правосудия, особенно в тех случаях, когда обвиняемые считались врагами власти. Центральная власть Омска сильно урезала местную автономию и сильно подрывала свободу местного населения.

Не все соглашались с колчаковской программой централизации и с резким сдерживанием эсеровской деятельности. Поднимались голоса против этого и в Кабинете министров и среди назначенных Колчаком местных чиновников (52). Гинс, к примеру, ратовал за социальную солидарность и во многих случаях старался создать твёрдое большинство в Кабинете министров против реакционных голосов Лебедева, Михайлова и Г. Г. Тельберга, наиболее правого члена Совета Колчака. Он делал это, несмотря на то, что централизация функций, относящихся к ведению войны, и кампания, направленная на подавление эсеровской деятельности, не были необоснованными мерами. Сторонники эсеров активно участвовали в проведении антиомской пропаганды, критиковали военные указы и занимались тайной поддержкой большевистского подполья. Всесибирский Союз земств и муниципальных властей Сибземгор являлся организацией, почти исключительно контролируемой эсерами и открыто агитировавшей против Омска. Зимой 1919 года возникали даже случаи прямого сотрудничества между эсерами и большевиками. Двенадцатого января 1919 года радиопередача из Москвы подтвердила, что Комитет членов Учредительного Собрания, состоявший из остатков эсеровской группы, созданной в противовес Директории и правительства после Уфимской конференции, вёл переговоры с большевистским революционным военным комитетом в Уфе по вопросу предложения «своих сил для борьбы против Колчака и Антанты» (53). Из этого ничего не вышло, так как большевики не были заинтересованы в восстановлении многопартийной системы правления, но было очевидно, что члены радикальной черновской фракции партии эсеров в Сибири и на Урале представляли значительный риск для безопасности Колчаковского режима во время Гражданской войны к востоку от Волги. А война действительно была беспощадной схваткой между двумя диктатурами, одной незаконной, и другой, всё ещё пытавшейся завоевать международное признание.

Советские историки изображали политику белых исключительно в чёрных красках. Согласно этому изображению, чиновники Колчака и белогвардейские офицеры, пропитанные царскими традициями централизованного правления и сопровождавших её репрессий, уничтожали социалистические политические организации и грабили сибирскую и уральскую деревню. Придавая, как правило, мало значения реальностям пространства и времени, они переносили историю репрессий и партизанской деятельности в регионах восточнее Иртыша в Западную Сибирь оккупированные районы бассейнов Волги и Камы (54). Историография событий, происходивших восточнее Иртыша, неоспорима. Действительно, атаманщина, то есть самоуправство и произвол казачьих предводителей, являлась частью повседневной жизни в районах, расположенных к востоку от Омска, в Алтайском крае, под Барнаулом и Енисейском, и дальше по Ангаре на север от Иркутска.

В Центральной Сибири — Розанов, Анненков и Красильников, а в восточной части Западной Сибири — Иванов-Ринов зверски подавляли крестьянские и рабочие восстания против Омского правительства, порождая партизанскую активность в редконаселённых районах по обе стороны Транссибирской магистрали. В Забайкалье и в Восточной Сибири — Семёнов и Калмыков подавляли открытую оппозицию, которая выступала против их вероломного и независимого господства. Ничего подобного не было в районах, расположенных западнее Иртыша и на театре военных действий, — только отдельные эпизоды мародёрства, беспорядочных казней политкомиссаров и агитаторов, и применение «казарменного» правосудия в отношении новобранцев и военнопленных. К тому же, западнее Иртыша партизаны не проявляли пробольшевисткой активности. Армии Колчака всё ещё вели себя, как великодушные победители; причём ограбление гражданского населения, проживавшего западнее Омска, началось только после июня 1919 года, когда Белая армия стала отступать на восток.

Вопрос о созыве Учредительного Собрания тоже оставался нетронутым. Весной 1919 года было мало интереса к его разрешению. Для большинства населения, дискуссия по поводу Учредительного Собрания являлась слишком абстрактной. В то время, когда конец Гражданской войны всё еще не был виден, большинство людей предпочитало не заниматься делами, которые могли выступить на передний план лишь позднее. Однако для либеральной интеллигенции и для гражданских и военных руководителей Омского правительства идея представительного правления и способ ее осуществления составляли огромный смысл. Они были крайне озабочены тем, как Всероссийское Учредительное Собрание повлияет на их будущую жизнь, и какие политические изменения ожидают их после ликвидации большевистской диктатуры.

Предыдущие попытки решить, как лучше провести выборы в Учредительное Собрание и обеспечить его дальнейшую работу неизменно заходили в тупик. Компромисс, достигнутый на Уфимском Собрании в октябре 1918 года, никого не удовлетворил. Большинство членов эсеровской партии оставались безоговорочно преданными

Учредительному Собранию, избранному в 1917 году. У них в нём было явное большинство, от которого они не собирались отказываться. Кадеты по очевидным причинам были сторонниками новых выборов, которые, как они считали, предоставят им больше возможности в решениях правительственных дел. Они потерпели серьёзное поражение в 1917 году и поэтому были против придания законности Учредительному Собранию, собравшемуся в январе 1918 года. Офицерство расходилось в своих взглядах по этому вопросу. Одни были глубоко преданы идее представительного правительства, а другие продолжали надеяться на реставрацию монархии и самодержавия, как лучших форм правления для России после Гражданской войны. Военное и гражданское руководство также смотрело на этот вопрос по-разному. Несмотря на утверждения советских историков, что большинство старших офицеров Белой армии не симпатизировали выборной демократической системе (55), было бы ошибкой категорически заявлять, что белый офицерский корпус был против Учредительного Собрания в любом виде. На мой взгляд, в случае победы белых многое зависело от того, какая фракция или группа высших офицеров взяла бы верх в России, чтобы оказать влияние на вновь возникающий русский политический строй, — реакционеры, как Юденич, Гурко, Лебедев, Сахаров и компания, или более либеральные и демократичные Деникин, Каппель, Войцеховский и их более молодые коллеги, окончившие Военную академию после 1910 года.

Существовали также некоторые сомнения насчет оппозиции Колчака по вопросу Учредительного Собрания. Во многих случаях Верховный правитель настойчиво утверждал, что он не считает свою власть постоянной, и как только будут установлены порядок и законность, он передаст ее национальному собранию, избранному по принципу всеобщего избирательного права. Однако существовали различные мнения о том, что он будет делать на практике. Генерал М. А. Иностранцев, которого Колчак выбрал в качестве главы специальной комиссии по расследованию разногласий между Гайдой и Лебедевым, вспоминал, как в неофициальной беседе Адмирал сказал ему, что он действительно созовёт Учредительное Собрание, но при этом позволит только «здравонастроенным» и «здоровым элементам» участвовать в нём, отказывая в участии «пустомелям», эвфемически подразумевая под этим выражением Керенского и его попутчиков, которых Адмирал винил за все беды, выпавшие на долю

России после Февральской революции (56). Георгий Гинс, близко познакомившийся с Колчаком во время их десятидневного путешествия на пароходе в Тобольск, был убеждён, что Колчак был глубоко предан идее Учредительного Собрания, и не имел намерений навязывать ему свою волю после победы над большевиками (57). Следовательно, вопрос состоял не в том, образует ли Колчак представительное правительство или нет, а скорее в том, кто будет в него избран, и какие ограничения будут возложены на избирателей. Твёрдая вера адмирала в необходимость новых выборов не являлась чем-то новым. Уже на Уфимском Совещании представитель народных социалистов Чамбулов высказал мысль, что Учредительное Собрание, избранное в январе 1918 года, давно стало неуместным и «подобно монархии, свергнутой революцией, являлось вымершим институтом, свергнутым событиями Гражданской войны» (58). В заявлении Чамбулова было много правды. Результаты выборов Учредительного Собрания, избранного в январе 1918 года, указывали на наличие большого процента голосов, поданных против партии кадетов и её бескомпромиссной позиции о дальнейшем участии России в Первой мировой войне. Однако эта война окончилась в ноябре 1918, и колоссальные демографические изменения в России после её окончания неизбежно должны были повлиять на результаты новых выборов. Балтийские губернии и Кавказ канули в Лету. Включение Украины в состав нового российского государства было в лучшем случае вопросом спорным. Многие западные границы России были также изменены. Было очевидно для всех, кроме упрямых черновцев, что нужны были новые выборы для избрания Учредительного Собрания, отражающего истинное лицо всероссийского электората после 1918 года. Менее радикальные социалистические фракции — народные социалисты, группа «Единство» и даже некоторые меньшевики — полностью понимали необходимость новых выборов. Не случайно Колчак предпочитал назначение А. Л. Белоруссова, имевшего связи с народными социалистами, на должность председателя избирательной комиссии с целью проведения выборов.

С расширением белого продвижения в европейскую часть России, вопрос об избрании Учредительного Собрания становился более срочным. Чтобы успокоить скептиков, заявлявших, что поддержка Колчаком программы Учредительного Собрания является лишь пропагандистской уловкой, Омску нужно было безоговорочно объявить свою позицию по вопросу Всероссийского Учредительного Собрания. Отвечая на возгласы скептиков и на требования, выдвигаемые наступлением Белой армии за Урал, вглубь европейской части России, Колчак в конце апреля одобрил создание избирательной комиссии и назначил Белоруссова её председателем. Однако лишь к концу мая комиссия приступила к работе над такими фундаментальными вопросами, как всеобщее избирательное право, назначение избирательных советов, участие в выборах лиц нерусской национальности, и организация самого избирательного процесса.

В контексте всеобщей борьбы за власть и проведение определённой политической линии в антибольшевистской России весной 1919 года, решение вопросов, поднятых в настоящей главе, могло иметь колоссальное влияние на исход Гражданской войны. Но в более близкой и ограниченной перспективе весеннего наступления они были только вопросами, предлагаемыми для обсуждения. К середине апреля 1919 года, более срочное решение таких вопросов, как земельная реформа, отношение с местными органами самоуправления или конечная структура Учредительного Собрания, уже не играли решающей роли для населения Сибири и Восточной России. Было слишком поздно думать об этом, слишком поздно убеждать крестьян, что их служба в Белой армии была в их собственных интересах, слишком поздно получать доверие либеральной интеллигенции, слишком поздно завоевывать безоговорочную поддержку колеблющихся союзников. Антанта, как большевистская пропаганда называла союзников, которых она обвиняла в развязывании и продолжении Гражданской войны, более не была заинтересована в бесконечной поддержке белого движения. Будущее колчаковского правительства можно было теперь решить только на поле сражения, где в середине апреля Белая армия, казалось, имела безусловное преимущество. На некоторых участках театра военных действий передовые отряды Западной армии белых находились менее, чем в ста километрах от Волги, а сибирская Северная армия заняла Глазов. Оптимизм белых по поводу решающего наступления на Москву теперь оставался единственным фактором, на который могли рассчитывать Колчак и его самонадеянные генералы в Ставке. Всё остальное казалось излишним и крайне преувеличенным.

ПРИМЕЧАНИЯ К ГЛАВЕ СЕДЬМОЙ

1. Эйхе. Опрокинутый тыл. С. 143.

2. Paul P. Petroff (Петров). Моим сыновьям. Неопубликованная автобиография. АФГИР.

3. Петров. От Волги до Тихого океана. С.72.

4. Петров. Роковые годы. С. 143.

5. Эйхе. Уфимская авантюра Колчака. С.274.

6. Там же. С.79, 274.

7. Петров. Роковые годы. С. 171; От Волги до Тихого океана. С.72.

8. Директивы командования фронтов Красной армии. Т.4. С.54-57. Приложение Д цитировано по: Mawdsley. Р. 146.

9. Сукин. С. 150.

10. Петров. От Волги до Тихого океана. С.76.

11. О подробностях весеннего наступления Белой армии и ответа Красной армии смотрите: Ефимов. С.60-107: Петров. От Волги до Тихого океана. С.66-93; Эйхе. Уфимская авантюра Колчака. С.79-195; Спирин. Разгром армий Колчака. С.102-197; Болтин. С.5-131.

12. Петров. Роковые годы. С. 171.

13. Там же.

14. ССК. Т.П. С. 133-134.

15. Там же.

16. Там же. С.136.

17. Сукин. С.49, 265-268.

18. Коллекция Вологодского. АФГИР.

19. Касаткин. Неопубликованные мемуары, БАКУ.

20. Следует заметить, что Касаткин писал свои мемуары много лет спустя после Гражданской войны в России, и что в них имеются некоторые непоследовательности. Например, он датирует совещание Кабинета министров по поводу японского предложения весной 1918 года вместо весны 1919 года, что является явной ошибкой. Он также называет японского представителя полковником Танака, когда на самом деле это был или полковник Такаянага или адмирал Танака; оба были японскими представителями в Сибири.

21. ГАРФ. Ф.200. Оп.1. Д.521, 540, 906.

22. Там же.

23. Будберг. С.278.

24. Сукин. С.247.

25. Там же. С.247-248.

26. Аничков. АФГИР.

27. Smele. White Siberia. Unpublished Ph. D. Dissertation. P.453.

28. Ibid. P.478.

29. ССК. Т.П. С. 161.

30. Подробное исследование о валюте, имевшей хождение в Сибири во время Гражданской войны, см.: Smele. Civil War in Siberia. P.453-482 и: Погре-бецкоий.

31. ГАРФ. Ф.143. Оп.14. Д.12; Коллекция Вологодского. АФГИР.

32. ГАРФ. Ф.143, ОР12. Д.9.

33. I. V. Moravskii. Papers, 1917-1937. АФГИР.

34. ССК. Т.П. С. 118.

35. Там же. Т.П. С. 162—163.

36. FRUS. 1918. Vol.3. Р.96-98.

37. Сукин. С.23.

38. Смотрите Главу третью.

39. Смотрите Главу третью; также Собрание узаконений и распоряжений Временного Сибирского правительства (Омск, июль 1918 года). № 1.

40. ССК. Т.П. С. 152.

41. Там же. С. 151-157.

42. Эйхе. Опрокинутый тыл. С.116.

43. ССК. Т.П. С.151-157.

44. Аверьев. С.32-40.

45. Smele. What Kolchak Wants //Revolutionary Russia. Vol.4:1. P.88.

46. ССК. Т.П. C.109.

47. Там же.

48. Там же. C.l 10; Сукин. С.230-231.

49. Сукин. С.231-232.

50. ССК. Т.П. С.112.

51. Там же.

52. Более подробно о незавидном положении местных правительств смотрите письмо главы уральского промышленного района С.П. Постникова Центральному правительству. ССК. Т.Н. С. 183-186.

53. ССК. Т.Н. С. 109.

54. См.: П. С. Парфёнов, П.Н. Дорохов, Л. М. Спирин и Г. 3. Иоффе.

55. Иоффе. С. 10.

56. Иностранцев. С. 147-157.

57. ССК. Т.Н. С.345-346.

58. Смотрите Главу четвёртую.


 

Глава восьмая. ЛОЖНЫЙ ОПТИМИЗМ

 

1

В глазах Ставки положение на фронте казалось ободряющим. 15-го апреля передовые части 2-го Уфимского корпуса Западной армии белых пытались пробить оборону Красной армии, наспех организованную вдоль дороги, соединяющей Бугуруслан на севере с Бугульмой на юге, в некоторых местах менее, чем в ста километрах от Волги. В Уфе инженерные войска превращали речные транспортные суда в военные корабли и строили баржи и плавающие мосты на Каме и Белой, готовясь к высадке бригады морской пехоты, специально подготовленной для этой цели на западном берегу Волги (1). Северная армия равномерно наступала на запад, неся лишь небольшие потери, причём её импульсивный командующий Гайда уже начинал беспокоиться, что он и его сибирские дивизии могут быть оставлены позади в ожидаемой гонке на Москву. Менее крупная Южная армия лишь минимально выполняла намеченные цели, но Ставка не особенно беспокоилась об этом, поскольку главный удар Колчака на Волге был направлен на центральный участок фронта, занятый Западной армией.

Однако то, что на картах Ставки выглядело надёжным и захватывающим дух, на самом деле являлось цепью передовых позиций, отвоёванных огромной ценой и еле удерживаемых войсками, постепенно теряющими боеспособность после шестинедельных боёв в крайне неблагоприятных условиях. С самого начала шестисоткилометровое продвижение Западной армии состояло из серии трудных и изнурительных военных стычек и незапланированных привалов. После целого месяца проведённого в глубоком снегу и в горных ущельях на западных склонах Урала, армия наконец достигла равнины, но весеннее таяние оказалось ещё более грозным врагом, чем сугробы и горные метели. Как отметил один участник: «Ни сани, ни колёса теперь не могли сдвинуть нашу артиллерию и наш подвижной состав; мы фактически плавали в воде и грязи» (2). Поэтому части армии, продвигавшиеся к новым передовым позициям, часто оказывались на 50-60 километров впереди своего артиллерийско-технического и вещевого снабжения, вынужденные добывать пропитание и продовольствие у местного населения, как партизанские отряды (3). Использование местных ресурсов, часто захваченных у крестьянских хозяйств без всякой оплаты, вызывало недовольство и враждебность, со временем перераставшие в вооружённые столкновения с целыми деревнями, которые ещё недавно сочувствовали белому делу. Наступление было дорогостоящим и с точки зрения живой силы, в особенности, во время тяжёлых боёв до и после занятия Уфы белыми. В попытке вернуть себе город, 26-я и 27-я дивизии Красной армии 30 марта предприняли контрнаступление с целью двойного охвата противника, угрожая белому продвижению на центральном участке фронта (4). Наступление, вероятно, удалось бы, но Ижевская бригада белых помешала этому. Командир бригады полковник Молчанов, действуя самостоятельно, ударил в тыл обеим дивизиям красных, вынудив их приостановить маневр и отступить на флангах, вызвав частичный отход, который со временем превратился в отступление Красной армии по всему Уфимскому фронту. Предприимчивый Молчанов был произведён в генералы, а Западная армия белых сохранила свои передовые позиции. Однако, в целом, весеннее наступление привело к огромным потерям. Из 46.000 солдат и офицеров Западной армии, покинувших Челябинск и свои передовые позиции на Урале за последнюю неделю февраля и первую неделю марта, не более 25.000 достигли зигзагообразной линии фронта, установившейся к середине апреля. Остальные были или убиты или остались в тылу из-за наводнений и грязи. Недоукомплектованные и физически истощённые, с зимними валенками, изодранными в клочья, без надлежащего весеннего обмундирования, многие части были больше похожи на стаи пугал, чем на победоносные легионы, о которых писали в Омске (5).

Для продолжения весеннего наступления нужны были свежие подкрепления живой силы и техники, однако оттепель делала это невозможным. Свежие части прибывали мелкими группами по железной дороге не более чем по одному батальону. Состояние дорог превращало их переброску на передовые позиции в невыполнимую задачу. Снабжение боеприпасами и продовольствием также встречало непреодолимые препятствия. В официальном сообщении в штаб армии, хранящемся в данное время в Государственном архиве Российской Федерации, командир 12-й Уральской дивизии генерал Бангерский докладывал, что его дивизия «не получала ни куска хлеба в течение четырёх дней», и упрекал Ставку за её «бездумное» решение продолжать двигаться вперёд во время весенней распутицы (6). Аналогичные доклады поступали с фронта от других командиров дивизий. Командир 6-го Уральского корпуса генерал Сукин жаловался, что «все вновь поступившие подкрепления сдавались красным и даже участвовали в боях против нас» (7). Положение во 2-м Уфимском корпусе было немного лучше, но только потому, что он был развёрнут в местности, менее подверженной крупным наводнениям во время весенней оттепели.

Признав, что продолжение крупномасштабных военных операций невозможно пока земля не высохнет, обе армии были вынуждены временно, за исключением мелких перестрелок, прекратить боевые действия. Обе стороны зализывали раны и производили необходимые изменения в своих командных составах. Белые сделали мало изменений, отложив обстоятельные перемены в персонале и стратегии до июня, когда уже было поздно. Красная армия более обстоятельно изменила свою командную структуру. Командующий 5-й красной армией Блумберг был заменён Тухачевским, а М. В. Фрунзе, командующий Туркестанской армией, был назначен командующим вновь сформированной и расширенной Южной армейской группы. Эта группа состояла из преданных большевикам рабочих из Саратовской и Самарской губерний, подразделений Туркестанской армии и заслуживавших доверия коммунистических формирований, переброшенных с других театров Гражданской войны. М. Н. Тухачевский и М.В.Фрунзе являлись выдающимися полевыми командирами Красной армии. Бывший офицер императорской гвардии, родословная которого была не хуже родословной Романовых, двадцатишестилетний Тухачевский был взят в плен во время Первой мировой войны, бежал из Ингольштадтской крепости и в начале 1918 года вступил в Коммунистическую партию, будучи убеждён, что Ленин был единственным человеком, способным вывести Россию из послевоенной трясины. Во время дезертирства Муравьёва в июле 1918 года в Казанской губернии, Тухачевский оставался непоколебимым ленинцем, и даже есть основания полагать, что он мог иметь какое-то отношение к аресту и расстрелу полковника Муравьёва, дезертировавшего в июне 1918 года в Казанской губернии. На Волге Тухачевский командовал Красной армией, которая вновь захватила Симбирск и оттеснила Народную армию и чехословаков за Урал. Родословная Фрунзе была совсем иная. В тридцать с небольшим лет, бывший рабочий, с большим стажем в Коммунистической партии, Фрунзе сначала сделал себе имя, организовав рабочих в Иванове, а позднее в Москве, где он командовал рабочей бригадой во время большевистского восстания и захвата Москвы в ноябре 1917 года. В начале 1918 года он оказался в Туркестане, где в качестве командующего Туркестанской армией, вернул большую часть российской Средней Азии под господство Москвы. Являясь компетентным командиром Красной армии, часто именуемым советским Клаузевицем, Фрунзе проводил военные операции быстро и решительно, несмотря на отсутствие всякой формальной военной подготовки и дореволюционного боевого опыта.

Для обеспечения надёжности вновь сформированной Южной армейской группы, Троцкий прибыл на фронт для руководства планом реорганизации и подчинения её непосредственно Революционному Военному Совету. Бы