Home История История Крейсер "Варяг" только обозначил прорыв

Крейсер "Варяг" только обозначил прорыв PDF Печать E-mail
Автор: НИКОЛАЙ ЧОРНОВИЛ   
05.05.2012 11:02

“С полным убеждением можно сказать, что «Варяг» благодаря удивительной стойкости, беззаветной храбрости и безупречному исполнению долга офицерами и командой с достоинством поддержал честь русского флага, исчерпал все средства к прорыву, не дал возможности одержать победу неприятелю, нанеся ему много убытков и вреда, и спас оставшихся людей, не сдав ни судна, ни команды”.

Так заканчивает Руднев свой воспоминания о бое. Таковы итоги боя по его версии, которая была полностью принята русскими официальными источниками и определила ту картину в которой показывались события в Чемульпо на протяжении почти сотни последних лет. Времени более чем достаточно, для формирования стойкого стереотипа в общераспространенном представлении “подвига “Варяга”.

Именно здесь, в оправданиях Руднева, его истоки и именно отсюда надо их соотносить с реальными событиями.

“Подвиг “Варяга”"

Автор уделил много места анализу соотношения сил и показу того, что технически (по “железу”), “Варяг” имел серьезные шансы на успех прорыва. Были детально изучены данные технических характеристик, на основании которых русскими исследователями делается вывод о, якобы, “обреченности” крейсера.

Теперь, рассмотрев ход самого боя и сопоставив с известными нам данными о предвоенной подготовке экипажа корабля, необходимо сделать вывод, который, как ни парадоксально, совпадает в результате с официальной версией - да, “Варяг” был обречен.

Дело разумеется не в количестве японских кораблей, суммарной мощности судовых машин (есть и такой “аргумент” у Мельникова), американце-Крампе или вредителе-Николоссе… Корабль как раз оказался “железным”, а вот люди…

Можно долго рассуждать о технической возможности развит скорость 23-24 узла, но откуда ей взяться, если сами кочегары “опасаются подходить к топкам”? Если тайком умышленно ослабляют предохранительные клапаны?

Можно указать, что теоретически, “Варяг” мог выпускать не меньше снарядов, чем “Асама”. Но как можно рассчитывать, что они попадут в цель, восхищаться настильностью и кучностью орудий, если на уже упомянутых нами последних стрельбах на пути к Чемульпо, крейсер показал вот это - Он вёл огонь на ходу 12.5 узлов, выпустил 36 152-мм, 33 75-мм, 56 47-мм и 20 37-мм снарядов. В щит попали 1 75-мм и 2 47-мм снаряда!

Как вообще можно было рассчитывать на хоть какие-то попадания, если дальномерщики определяли дистанцию в полуторакратной ошибкой?

Какие же шансы оставались? Во первых, - “русский авось”. Как официально записано в вахтенном журнале корабля - “слабая надежда”, что японцы сами уйдут. Видимо, забоявшись вида русского белого человека…. Подобный аргумент свидетельствует только о необъективном, предвзятом, крайне пренебрежительном отношении к противнику. Не только комендоры и машинисты не были подготовлены. Но и офицеры и, в первую очередь, - сам Руднев, в обязанности которого как раз и входила правильная оценка обстановки, разработка и выполнение плана боя/прорыва.

Во вторых, “золотой выстрел”. Какой либо случай, который, уже в бою, позволит резко изменит его ход. “Стреляйте, до конца стреляйте, и, быть может, последний выстрел сделает вас победителями”. Русские действительно стреляли. Стреляли много. Но увеличивало ли это их шансы? Ни в коей мере. Мы видели, что темп стрельбы превышал всякие разумные пределы. Здесь нет и речи о каком либо прицеливании, корректировке… Стреляли даже те орудия, которые явно не могли попасть. Это больше напоминает не воздействие на противника, а чисто психологическое желание занять себя чем-то отвлечь от чувства смертельной опасности. Это не стрельба. Это просто бездумно, механически, выгружали магазины в море. С таким же успехом они могли заняться, например, вязанием.

Если в начале боя еще видны хоть какие-то осмысленные действия (например, выбор типа снарядов - бронебойные, а не первые, попавшиеся под руку), то, начиная с первых попаданий в “Варяг”, его стрельба совершенно теряет контроль. Ссылки на то, что вышли из строя дальномеры, безосновательны. До самого конца боя, на крейсере действовали неповрежденными как минимум половина (3) дальномерных станций. Было забыто даже “общее напутствие” командира - “стрелять выдержано”.

 

И наконец, шанс был в том, что и составляет тему этого заголовка - в “совершении подвига”. Подвиг подразумевает, что люди на корабле совершат, что-то необычное, далеко превосходящее их ординарные способности. “Превзойдут себя”, “прыгнут выше головы”… Для этого необходимы стойкость, храбрость, чувство долга… То есть, те качества, которые Руднев особо подчеркивает, как реально проявленные на корабле. Что же, давайте рассмотрим, насколько проявлялись они в бою. Как должен вести себя корабль, стойко и храбро выполняющий свой долг?

Способность корабля сражаться, в первую очередь зависит не от степени повреждений, а от стойкости и решимости экипажа продолжать бой. Это понимали и в русском флоте: «Побеждает тот, кто хорошо дерется, не обращая внимания на свои потери и памятуя, что у неприятеля этих потерь еще больше» ( С. О. Макаров, Рассуждения по вопросам морской тактики).

Обратимся к наиболее авторитетному источнику по данному вопросу:”Главный секрет победы в морском бою заключается в том, что флагман всегда должен вести. Не важно, в каком беспорядке находятся другие - если флагман держит курс, их боевой дух будет сохранен. Флагман всегда должен двигаться вперед, как бы тяжело он ни был поврежден”. Это сказал вице-адмирал Хейхачиро Того и его слова не расходились с делом. В сражении у мыса Шантунг 07.28 на “Микаса” был сосредоточен огонь многих русских кораблей. Она получила многочисленные повреждения, но продолжала вести отряд. Это было стойко. Это было храбро. Они стреляли. Они терпели. Терпели до последнего выстрела. И дождались таки “серебреной пули” - русский флагман вышел из строя, а остальные их корабли не проявили стойкости - бежали.

Цусимское сражение началось массированным ударом русской артиллерии по японскому флагману. Того на мостике остался невозмутим и корабль продолжал двигаться прежним курсом. Иная обстановка была на русском флагмане “Суворов”. Уже через 10 минут после начала боя флагман начал уклоняться, менять курс. Какое-то время он еще держался и даже пытался вернуться.

“Адмирал и командир, оба, нагнувшись, смотрели в просвет между броней и крышей.

- Ваше превосходительство! - Как всегда, оживленно жестикулируя говорил командир,- надо изменить расстояние! Очень уж они пристрелялись - так и жарят!

- Подождите. Ведь и мы тоже пристрелялись! - ответил адмирал.”

Но боевой дух быстро улетучивался.” Адмирал несколько времени выдерживал и говорил: "Василий Васильевич, успокойтесь, Василий Васильевич, успокойтесь". По переговорной трубе донесли, что получена подводная пробоина у левого носового подводного аппарата. Тогда адмирал скомандовал: "4 румба вправо!" ("Русско-японская война", изд. Морского генерального штаба, книга 3-я, выпуск И, стр. 34 - 35.).

“Все, кто находился в боевой рубке, были потрясены и деморализованы неожиданные бедствием. Ужас заставил их прятаться за вертикальной стеной брони, придавил их к палубе….

И сам адмирал Рожественский, этот гордый и заносчивый человек, скрываясь от осколков, постепенно сгибался все ниже и ниже. Наконец перед огнем своего противника он вынужден был стать на колени. Он первый подал такой пример другим. Сгорбившись, втянув голову в плечи, он скорее был похож на обескураженного пассажира, чем на командующего эскадрой. Лишь изредка кто-нибудь из молодых офицеров на момент выглядывал в прорези” (А.С. Новиков-Прибой. “Цусима”).

Этот стоп-кадр: Того, хладнокровно стоящий на мостике - “пригнувшийся” Рожественский, спрятавшийся за броней - много объясняет в причинах русского разгрома. В обоих сражениях “Микаса” получила гораздо большие повреждения, чем “Варяг” до решения о повороте, но не пыталась “выйти из сферы огня”, чтобы их исправить. И победила.

Интересно, что и у самого Того “первый блин” едва не вышел “комом”. В сражении у Шантунга, он сначала действовал по теории, пробовал “финтить” вокруг русской эскадры, “набирать очки” издалека. И чуть было не упустил противника. Только во второй половине дня, при недостатке времени, Того отбросил “правила” и пошел на сближение с русскими. В инфайтинг. В жесткий ближний бой.

Русскими командовал Вильгельм Карлович Витгефт. Штабной работник, исследователь, “не флотоводец”. Он не стал “водить” эскадру по морю. Он повел ее прямо на прорыв. Даже после единственного отклонения от генерального курса в ходе боя, он не отворачивал от противника, но восстанавливал направление, доворачивая на врага. Все остальное время курс был прямо на цель прорыва. Он не стоял на коленях в бронированной рубке, но, не уступая Того, был на мостике. Он, пожалуй, единственный командующий у русских, не отступил и не уступил ни в стойкости, ни в храбрости. Только смерть остановила его. Бой решал случай. Повезло японцам. Но никогда за всю войну русские не были так близки к победе. Сейчас его имя оклеветано и забыто, а в героях России числиться Руднев….

Показал ли “Варяг” такое же поведение? Очевидно, что нет. Крейсер повернул и пытался выйти из боя имея всего 3 попадания вражеских снарядов. Ни один котел, ни одна труба на нем не были повреждены. Машины остались неприкосновенными. Артиллерия? Упоминается о потерях только у одного орудия (#3). Обстоятельства, якобы ”перебитой” броневой трубы весьма сомнительны, а последствия (даже если бы это событие реально произошло), указанные Рудневым - совершенно невероятные. Помимо многочисленных постов дублирования и положения руля, делающего невозможным поворот направо, обратим внимания и на дополнительные обстоятельства.

Если рулевой привод действительно вышел из строя и управляться можно было только машинами, то худшее решение - затевать сложные маневры с разворотом корабля. “Варяг” двигался прямо к выходу. Это была его цель и значительную часть пути он уже преодолел. Никаких поворотов не надо и управления машинами на прямом участке - более чем достаточно для поддержания заданного курса. Но именно его крейсер и не поддержал. Он вышел из боя, далеко не “исчерпав все средства к прорыву”. Не дождавшись “последнего выстрела”.

Его команда не только не “превзошла себя”, но не обеспечила даже тех минимальных показателей, которые были достигнуты в ближайшее время. Если на учениях все же попали 3 раза из 145. То в бою - ни разу из 1105!

Если даже поверить Рудневу, что кочегары не могли разогнать корабль до скорости более 14 узлов, то в реальности они показали … 4 узла! Правда, уже выходя из боя, “Варяг” показал не менее 11 узлов, но это как раз указывает, на то, что наибольшую стойкость, храбрость и долг “герои” показали, удирая назад, на стоянку!

Разумеется, это не означает, что на корабле не было ни одного храброго человека. Это были обычные люди. Плохо подготовленные, необстрелянные, малограмотные в чем-то трусы, в чем-то храбрецы. Как и в каждой стрессовой ситуации, люди вели себя по разному. Наряду с растерянностью и паникой были и случаи достойного поведения. Но общий характер действий команды не позволяет делать вывод о каком либо героизме и подвиге.

Это чувствовали и люди имеющие хоть сколь либо больше понимания, чем тот уровень на который была рассчитана официальная “лубочная” версия боя, основанная на рапорте Руднева и тиражируемая тогда в России:

"Георгиевский крест… дает большие служебные преимущества и назначается лишь за выдающиеся боевые подвиги, притом, по приговору думы, составленной из кавалеров этого ордена…

Однако и Георгиевский крест сумели дискредитировать. В самом начале войны, под первым впечатлением "подвига" "Варяга" и "Корейца", все находившиеся на них офицеры, врачи и механики были награждены, по особому Высочайшему повелению, помимо думы, Георгиевскими крестами.

Такое массовое награждение, в связи с оказанными экипажами этих судов в России неслыханными почестями, произвело на армию весьма неблагоприятное впечатление. Для каждого было ясно, что если от командира судна требовалась некоторая решимость, чтобы идти навстречу превосходному в силах неприятелю, то со стороны остальных чинов одно присутствие на корабле (может быть и невольное) само по себе не составляло еще заслуги, достойной награждения высшим военным орденом.

Неудовольствие в офицерской среде стало еще сильнее, когда впоследствии выяснилось, что вообще в указанном бою экипажем "Варяга" не было совершено никакого подвига, а на "Корейце" даже почти не было потерь…"(Мартынов Е.И. Из печального опыта русско-японской войны. - СПБ, 1906. - С. 129, 130)

Данный пример показателен еще и тем, что выражает мнение “махрового” монархиста и не может быть приписан какому либо нигилизму, бунтарству , огульному протесту любой акции властей. Это точка зрения наиболее законопослушной, консервативной части офицерства о официальном мероприятий - создание образа “подвига “Варяга” (сейчас бы это назвали ПР-акцией).

Одним из наиболее важным аргументом подтверждения подвига, апологеты такой доктрины показывают "восторженные независимые чувства иностранцев".

В воспоминаниях свидетелей тех событий действительно есть много сочувственных и восторженных отзывов о команде Варяга. Но они не могут рассматриваться как доказательства чего-то исключительного, сверхобычного, по нескольким причинам. Прежде всего, в то время общая тенденция была - стараться в описаниях использовать как можно более драматические, восторженные обороты. Мы уже познакомились со стилем такого "сухого" документа, как отчет Пекинхейма. Гиперболизацией драматичности отмечены и другие документы той поры. Да и не только документы. Хорошим тоном считалось, например, восторженно рыдать. "В то время слезы проливали даже самые храбрые и решительные. Мессими, открывая заседание кабинета министров пятого августа речью, полной отваги и уверенности, остановился посередине ее, закрыл лицо руками и зарыдал. Уинстон Черчилль, желая удачи и победы британскому экспедиционному корпусу, когда провожал Генри Вильсона, «рыдал так, что не мог закончить фразы».[Такман Б. Первый блицкриг. Август 1914. с.308] Оценивать тогдашние восторги с точки зрения нашего, гораздо более сдержанного времени будет не совсем правильно.

Другой особенностью "того времени" на которую следует обратить внимание, было значительно более глубокое расовое чувство. Даже союзники Японии рассматривали положение сходным чем-то с осадой форта противника союзными индейскими племенами времен Семилетней войны в Америке. Конечно, мешать союзникам не стали, но решительно не одобряли "унижение белого человека". Тем более такое отношение еще ярче выражено у союзников России.

Но главным "восторгом" и доказательством, является, конечно, песня.

Наверх вы, товарищи! Все по местам!

Последний парад наступает.

Врагу не сдается наш гордый "Варяг",

Пощады никто не желает…


Чтобы написать столь прочувствованные строки, автора - немца по национальности - нужно потрясти "до самых сокровенных тайников души"!(Кокцинский). 

Совершенно, однако, непонятно, как могло потрясти событие, отдаленное от автора и о подробностях которого неизвестно. Как говорится - "не смотрел, но потрясен".

Правда, для "подчистки" такой несуразицы, современные "исследователи" пытаются приписать как можно больше "восторженных иностранцев (включая и "автора песни") к "свидетелям". Вот, например, Дмитрий Климов из Владивостока публикует в русской службе BBC: «Текст песни написал немецкий офицер Рудольф Грейнц. Во время сражения он находился на борту английского корабля и сам наблюдал за ходом битвы... ». 

Кстати, на нейтральных кораблях оставалось еще много места и это явно тревожит "исследователя". Дальше уж совсем интересный "свидетель": «Подвиг русских моряков почитали даже гитлеровцы... 
Согласно другой легенде, штандартенфюрер СС Вилли Лемман, один из прототипов Штирлица, сам вышел на советскую разведку и предложил сотрудничество. В 1904 году он служил на германском крейсере и видел, как русские затопили свой корабль. С тех пор проникся к ним глубоким уважением и ждал случая помочь стране героев".

Но вернемся к музыкальному произведению. Возможно, конечно, что лично Кокцинского и потрясла страшная картина не сдающегося, даже несмотря на носящихся над морем чаек, “Варяга”. О вкусах не спорят. Бывает… Но, вот насчет “национальности” песни...

Слова изначально написаны австрийцем, уроженцем Инсбрука, Рудольфом Грейнцем. Зачастую его называют немцем, поскольку впервые оригинал баллады о "Варяге" ((WIKING) появился в № 10 мюнхенского молодежного журнала "Югенд". И на этом всякая дальнейшая связь с Германией прекращается. По заказу общего, в целом доброжелательного к русским настроения публики и в связи с полным незнанием самых обстоятельств боя, оно было насыщено юношеской восторженностью и максимализмом, что обратило на себя внимание русских “литературных барышень”. Спустя несколько недель Е. Студенская опубликовали свой перевод. Музыкант 12-го гренадерского Астраханского полка А. С. Турищев, принимавший участие в торжественной встрече матросов "Варяга" и "Корейца", как раз искал чего-то такого, как-то подходящего по теме к празднованию. Он положил стихи Е. Студенской на музыку (довольно близкой к теме "песни о вещем Олеге"). Так появилась песня. Как видим, за выражение “иностранного общественного мнения” ее могут принять только очень предвзятые люди. 

А вот насчет потрясения "до самых сокровенных тайников души", то мы снова встречаем нашего знакомого Рудольфа Грейнца во время Первой Мировой войны, только теперь он пишет патриотические австро-германские юморески и издает книжку "Железный кулак"  Die eiserne Faust GREINZ,R. Marterln auf unsere Feinde. Lpz., Staackmann, 1915. ( связь песни о "Варяге" и этой книжки, раскопал Дмитрий Николаев).
Что же это за книжка такая? А вот что - она упоминается у Ярослава Гашека в его "Швейке", где мы можем познакомиться еще с одним стихои нашего Грейнца:

"Биглер подал командиру батальона две открытки, изданные дирекцией венского военного архива, начальником которого был генерал-от-инфантерии Войнович. На одной стороне был изображен русский солдат, бородатый мужик, которого обнимает скелет. Под карикатурой была подпись:  "Der Tag, an dem das perfide Rusland krepieren wird, wird ein Tag der Erlosung fur unsere ganze Monarchie sein" / День, когда подохнет вероломная Россия, будет днем избавления для всей нашей монархии (нем.)/ Другая открытка была сделана в Германской империи. Это был подарок германцев австро-венгерским воинам. На верху открытки было напечатано: "Viribus unitis" / Объединенными силами (лит.)/ ниже помещалась картинка — сэр Грей на виселице: внизу под ним весело отдают честь австрийский и германский солдаты. Под картинкой стишок из книжки Грейнца "Железный кулак" — веселые куплеты о наших врагах. Германские газеты отмечали, что стихи Грейнца хлестки, полны неподдельного юмора и непревзойденного остроумия. Текст под виселицей в переводе:

Грей 
На виселице в приятной выси
Качается Эдуард Грей из породы лисьей.
Надо бы повесить его ранее,
Но обратите внимание:
Ни один наш дуб сука не дал,
Чтоб баюкать того, кто Христа предал,
И приходится болтаться скотине
На французской республиканской осине.

Не успел капитан Сагнер прочесть эти стишки, полные "неподдельного юмора и непревзойденного остроумия", как в штабной вагон влетел батальонный ординарец Матушич.".

Зависть к ведущей мировой державе, англофобия, была тогда распространена не менее, чем сейчас, через 100 лет, американофобия. Широко известна оголтелая литературная кампания во время англо-бурской войны (Буссенар, "концлагеря"...). Особенно сильным было неприятие в, бросающей вызов чемпиону, Германии. Японцев "широкая публика" рассматривала как подручных Британии. Подобно тому, как родилась "русская народная песня" "Трансвааль, Трансвааль, страна моя", так же появилась и баллада "Викинг". Здесь прославление не свидетельство о потрясении подвигом, а неприятие противника. Даже если бы русские ничего не сделали, все равно были бы "героями". Например, спустя век, многие американофобы желали победы Саддаму Хусейну ("250 тысяч отборных солдат Ирака! Они все разнесут. Они всю пустыню пройдут на один час!... Ты никогда здесь не достигнешь победы, потому что мы знаем этот народ, мы знаем этого президента"...). И вовсе не потому, что "потрясены до глубины души" таким замечательным героем. Впрочем, сейчас восторг выражают совсем другими словами... Говорят, что текст Жириновского сейчас уже тоже положили на музыку...

Мы располагаем гораздо большим объемом информации, чем та, которая была известна тогда “офицерской среде”, "общественному мнению" и англофобствующим литераторам.. Это и статистика артиллерийской стрельбы и фактология из японских и нейтральных источников и ретроспективный анализ боевых действий… Все это позволяет утверждать, что в бою корабль не показал необходимой стойкости и храбрости. Не довел бой до конца, а при фактически первых же выстрелах противника (напомню, что первого попадания “Асама” добилась с третьего выстрела), не имея существенных повреждений и не лишившись “всех средств к прорыву”, бежал в нейтральный порт, где, неповрежденный, был брошен командой противнику.

Правда, Руднев далее намекает, что переменил свое намерение “дать отпор”, так как стали поступать сообщения о очень тяжелых потерях, делающих невозможным продолжение боя:” Непригодность артиллерии к дальнейшему действию, постепенное наполнение судна через подводные пробоины, порча рулевых приводов и большая убыль личного состава убедили в полной невозможности вновь вступить в бой, и не желая дать неприятелю возможности одержать победу над полуразрушенным крейсером, на совещании всех офицеров было решено уничтожить крейсер”.

Вообще, в идеях, которыми Руднев пользуется для своего оправдания, явно чувствуется подражание Льву Толстому. Сравним:” Бородинское сражение выиграно. Кутузов так и писал государю. Кутузов приказал готовиться на новый бой, чтобы добить неприятеля не потому, чтобы он хотел кого-нибудь обманывать, но потому, что он знал, что враг побежден, так же как знал это каждый из участников сражения.

Но в тот же вечер и на другой день стали, одно за другим, приходить известия о потерях неслыханных, о потере половины армии, и новое сражение оказалось физически невозможным”.

Аналогия весьма полная. Совет в Филях - совещание “у машинного люка”. Победоносная русская армия бежит, оставив свою столицу на милость французским “недобиткам” - геройская команда “Варяга”, бежит, оставив крейсер “морально убитым” японцам. Что ж давайте и мы посмотрим на эти "неслыханные потери" и оценим их величину.

Потери


Прежде всего обращает внимание то, что повреждения “Варяга” оказались не только “неслыханными”, но и , по большей части, “невиданными”. То есть, они были настолько тяжелые, что в бою их просто не заметили, а после боя - пришлось искать. Что же было обнаружено? Вахтенный журнал “Варяга:
” По осмотре крейсера, кроме перечисленных повреждений (определенных в бою), оказались еще следующие:
Все 47" орудия негодны к стрельбе.
2) Еще 5 орудий 6" калибра (кроме отмеченных раннее 3 пушек ##3, 8, 9) получили различные серьезные повреждения.
3) Семь 75-мм орудий повреждены в накатниках и компрессорах.
4) Разрушено верхнее колено 3-й дымовой трубы.
5) Обращены в решето все вентиляторы и шлюпки.
6) Верхняя палуба пробита во многих местах.
7) Разрушено командирское помещение.
8) Поврежден фор-марс.
9) Найдено еще 4 подводных пробоины, а также много других повреждений”.

Как видим, ни одно из указанных повреждений (ни все они в совокупности) не представляло опасности непосредственно для корабля и не лишало его боеспособности. 6” орудия не указаны (в отличии от 47-мм) “негодными к стрельбе”, а “серьезные повреждения” не объяснены и категория носит не только субъективный, но и анонимный характер. Пробоины в верхней палубе и в одной из труб никакого влияния на боеспособность не имели. Разрушение каюты командира было, безусловно трагично, лично для Руднева, но на способность “Варяга” вести бой влияло не более, чем “пробоины” в палубе. Если Руднев называет течи в ямах #10 и #12 “огромной пробоиной”, то можно представить эти 4 другие просто “пробоины”, которые не заметили вообще, по крайней мере за час (с 12:20), когда последний снаряд поразил корабль, до минимум 13:20).

Немного позже на крейсер прибыл капитан Виктор Сэнэс. Командир “Паскаля” пробыл на корабле около 10 минут но тоже оставил свой весьма драматические впечатления о повреждениях. Он, конечно, не отказал своему другу в живописных описаниях и ужасах по поводу состояния корабля. Опять Руднев использует “иностранный” аргумент:

"Я никогда не забуду этого потрясающего зрелища, представившегося мне... Палуба залита кровью. всюду лежат еще не убранные покойники, и санитарная партия обходит тела, разыскивая тех, кого еще можно вернуть к жизни. Ничего не избегло разрушения там, где рвались снаряды: краска на корпусе обуглилась и отслоилась, обнажив борт в язвинах кровавой охры. Все железные части пробиты и посечены осколками, борт изуродован... У орудий, где было проявлено столько геройства, вооружение приведено в полную негодность. Плачевно отвисает перебитое крыло мостика, где, говорят, погибли все находившиеся там сигнальщики и офицеры, кроме чудом избежавшего осколка в сердце командира. Весь легкий калибр выведен из строя. Из двенадцати шестидюймовых пушек относительно годны к продолжению боя лишь четыре - да и то с условием немедленной починки. Произвести выстрел теперь же можно лишь из двух орудий, возле одного из которых, того, что за номером 8, я увидел вставший по тревоге сводный расчет во главе с раненым мичманом. Стальные шлюпки крейсера сплошь прострелены, деревянные - сожжены, и не на чем даже отправить в город раненых, коих число составляет около трети команды. Палуба пробита во многих местах. Офицерские каюты и кают-компания - в огне, и там продолжается тушение пожара. Водоотливные насосы не справляются с быстро прибывающим потоком, и крейсер постепенно ложится на левый борт. Я прибыл с предложением освободить "Варяга" от раненых, чтобы он смог выйти на повторный прорыв, но увидев настоящее состояние крейсера, понял: второго боя не может быть... Он просто умирал у меня на глазах, и помочь ему возможно было только одним - дать приют его усталому экипажу."

Что же, как скромно отмечает Мельников, “ Командир Сэнэс никогда не скрывал своих симпатий к русским союзникам”. Лично повреждения он, конечно не осмотрел (“как говорят”), так как вскоре отправился с Рудневым на “Тельбот”. Но главное - и здесь мы не видим, каких либо “неслыханных” повреждений. С “быстро прибывающим потоком” корабль успешно боролся в течении около 2,5 часов, не только, без “водоотливных насосов”, но и с открытыми кингстонами. А обгоревшие койки и “язвины кровавой охры”…

Однако, и “восторженный друг” все таки умудрился подложить свинью Рудневу. Внимательный читатель, конечно же, понял о чем речь…. То самое “орудие за номером 8”, которое полностью готово к стрельбе. Напомню запись из вахтенного журнала:”Возгорание произошло от снаряда, разорвавшегося на палубе, при этом подбиты: 6" орудия № VIII и IХ”. Пушка указана в числе тех восьми, якобы, “негодных”. Теперь оно “возродилось" целехоньким.

Характерно, что в более позднем “варианте перевода”, используемом Мельниковым, упоминание о пушке выброшено:

«Я никогда не забуду это потрясающее зрелище, представившееся мне. Палуба залита кровью, всюду валяются трупы и части тел. Ничто не избегло разрушения в местах, где разрывались снаряды, краска обуглилась, все железные части пробиты, вентиляторы сбиты, борта и койки обгорели. Там, где было проявлено столько геройства, все было приведено в полную негодность, разбито на куски, изрешечено, плачевно висели остатки мостика. Все 47 мм орудия были выведены из строя, восемь из двенадцати 152-мм орудий - сбиты, так же как и семь из двенадцати 75 мм. Стальные шлюпки совершенно прострелены, палуба пробита во многих местах, кают компания и командирское помещение разрушены. Дым шел из всех отверстий на корме, и крен на левый борт все увеличивался».

Но здесь уже “обнажился” другой кусок, скрытый в предыдущем варианте - точная калька с рудневского отчета о количестве поврежденных орудий, указывающий на источник “наблюдений” Сэнэса. Тришкин кафтан. Впоследствии французский капитан еще раз побывал на корабле, но был занят в страшной спешке - “лично содействовал перевозке раненых и команды”.

У нас есть еще одно “наблюдение” повреждений крейсера. В своей работе Мельников отмечает:” В архиве семьи Банщиковых в Ленинграде сохранилась фотография «Варяга», сделанная, по-видимому, в первые минуты после возвращения его на рейд”.



Насчет “первых минут”, это весьма голословно - очередная мельниковская фантазия. В действительности на фотографии запечатлена как раз минута, когда корабль покинула команда. На шлюпке у борта - два замешкавшихся матроса из трюмной команды. Именно они покинули "Варяг" последними. Катер с "Паскаля", на котором находился Руднев, отваливший, по его словам, последним, только что отошел и находиться за пределами снимка слева. Неизвестно, откуда Мельников взял идею о "первых минутах". То ли его ввела в заблуждение какая-то надпись на фото. То ли он так предположил. То ли намеренно вводил в заблуждение, полагая что тогда, в 70-х-80-х годах, никто его проверить не сможет...

Но на беду Рафаила Михаиловича, столь символический момент фотографировали не один раз и не с одного места. На других фотографиях прекрасно видно и катер с Рудневым и отсутствие видимого пожара, который командир "Паскаля" описывал, поднявшись на "Варяг" через 20 минут после того, как крейсер отдал якорь.

Но вот то, что, фотография является гораздо более объективным документом, чем любое описание “ужасов нашего корабля”, заставляет Мельникова не просто утверждать о “неслыханных потерях” но изощряться в попытках доказать, что те царапины, которые крейсеру - как слону дробина, на самом деле, если внимательно присмотреться… ну, в общем… не так уж и безобидны:

“Снимок сделан с правого, менее поврежденного борта, когда бой шел еще на дальней дистанции Но и он, если посмотреть пристально, раскрывает множество подробностей, полных глубокого смысла Уже спущены боевые стеньговые флаги, поднимаемые, согласно Морскому уставу, лишь «в виду неприятеля», по якорному положению, как и полагается при хорошо налаженной службе, развевается на баке гюйс, но еще трепещет на гафеле иссеченный осколками походный Андреевский флаг, а под ним с полуразрушенного грот-марса уже налаживают тросовые беседки для спуска раненых. До половины погрузившись в воду, повис на цепи, вероятно, сорвавшийся с перебитых походных креплении якорь, может быть его отдачу задержали в ожидании дальнейших действий, а возможно - поврежден брашпиль или заклинена цепь. В походном положении выровнены вышедшие из строя парные орудия на полубаке, принявшие на себя останки мичмана А.М.Нирода, до предела прижато к срезу борта носовое орудие под полубаком (№ 3), стрелявшее вплоть до поворота у острова Иодольми прямо по курсу вместе с верхними орудиями (№ 1 и № 2), на корму развернуто, очевидно, действовавшее при отходе и еще не остывшее от жаркого боя второе орудие под полубаком (№ 5), и у всех этих орудий, включая и переднее 75-мм, по-боевому (чего нельзя встретить ни на одном снимке «Варяга») откинуты ставни походных портов для обеспечения предельных углов обстрела Под ними, из-под поднятой крышки, высматривает цель бортовой торпедный аппарат, а на корме у неповрежденного и до предела развернутого на корму в сторону врага орудия № 8 замер по боевому чудом сохранившийся расчет Все говорит о готовности «Варяга» продолжать бой С первого взгляда даже кажется, что корабль не так уж сильно и пострадал: на фалах фок-мачты уцелел остановившийся на полпути черный шар, вровень друг с другом, сигнализируя о положении «прямо руль», застыли на грот мачте конусы рулевого указателя, на своих местах остались прожекторы и даже компасы Но если вглядеться в снимок внимательнее, то можно заметить, что рядом с компасом рваными лохмотьями по леерам вокруг обгоревшей ходовой рубки свисают остатки парусинового обвеса и зловещим провалом зияет настил правого крыла мостика, на котором погибли мичман А. М. Нирод и почти все дальномерщики станции № 1 Нельзя не увидеть и вспоротую обшивку кожуха третьей дымовой трубы, просвечивающие пробоины вентиляционной трубы у грот мачты, оспины пробоин в борту корабля и остовы не пригодных для использования шлюпок и парового катера Даже вознесшиеся высоко в небо брам-реи беспомощно перекосились, потеряв свои перебитые оттяжки, а накренившиеся вместе с корпусом мачты говорят о подводных пробоинах крейсера”.

Мы, конечно, весьма благодарны Рафаилу Михайловичу - он объяснил нам то, что мы самы видим на фотографии. Но чтобы больше не отвлекаться и сразу уяснить его степень наблюдательности, зададим риторический вопрос - как Мельников мог видеть то самое, “по боевому готовое” орудие #8, если оно, по его же выводам, вышло из строя и вдобавок находиться с противоположного борта? Вы его видите, уважаемый читатель? Я, увы, не наблюдаю. Как же его увидел Мельников? На ответ даю 3 попытки…

Шучу. Конечно же, он ничего такого видеть здесь не мог, а просто взял “описание” Сэнэса, который весь крейсер, разумеется, не обошел, но именно это орудие видел - оно почти напротив трапа. То есть , Мельников понял, как француз “подвел” версию Руднева. Он видел это место у Сэнэса, но цитируя его в работе, слегка “подредактировал текст”.

Дальше уже можно и не проверять “наблюдения”. Просто оценим те его выводы, которые могут иметь отношение к “исчерпанию всех средств к прорыву”. То, что руль в положении “прямо” никак о безнадежности не говорит. Это опровергает любые догадки о “заклинивании”. Крен легко мог быть выровнен затоплением противоположных ям. Незначительно повреждение одной трубы из четырех не могло существенно снизить скорость. О “зловещих оспинах и лохмотьях тента” не стоило было и упоминать. А главное - большинство этих повреждений кораблю получил уже на отступлении, после отказа от прорыва, когда, как бы в наказание за отсутствие стойкости, подвергся избиению у острова.

Теперь обратимся к японским источникам. В бою, конечно, они замечали только наиболее эффектные попадания. К. Того отмечает 5 вспышек на “Варяге” от попаданий снарядов. Пятая вызвала пожар, который так и не был потушен. Разумеется, самую точную и объективную картину дали обследования корабля японцами в процессе работ по подъему. Они не были заинтересованы в “умалении славы японского оружия” - преуменьшении попаданий и повреждений. Они поднимали корабль, заделывали пробоины, ремонтировали… Они им владели. Всего, после тщательного исследования, было обнаружены следы 11 попаданий, из которых 3 - от 8” снарядов. Практически каждое попадание было рассмотрено автором в описании боя. Именно такое количество попаданий указывается и в некоторых русских описаниях (“Три века российского флота”). Интересно, что и Руднев конкретно описывает именно эти попадания и не упоминает других, “заполняя паузу” анонимными “градом снарядов” и “дождем осколков”. Вот эти 11 попаданий:

Время Место Повреждения Калибр
12:02 Передний мостик Дальномерный ращет
12:05 Шкафут Кожух 3-й трубы
12:07 Орудие #3 ращет орудия
12:09 Шканцы Орудие #9. Ращет орудия #8. Кормовой мостик. Грот-марс.
12:15 Бак Орудие Барановского. Убитые и раненые у рубки.
12:15 Бак Повреждено управление
12:20 Корма Подводная пробоина. Затоплены ямы #10 и #12
12:20 Корма Пожар во внутренних помещениях
12:22 Левый борт Пробоина над лазаретом
12:24 Бак Ращет орудия #2
12:26 Левый борт Пробоина у ватерлинии

Теперь давайте сами проведем сравнительную оценку “много” этих 11 попаданий или “мало”, для того, чтобы корабль “исчерпал все средства к прорыву”. Что случалось с кораблями, понесшие именно такие потери. Наиболее близким аналогом является состояние “Авроры” после Цусимского боя. Однотипные (серия “Варяга” является продолжением серии “Диана” с увеличенной скоростью и вооружением). Равного размера (7 100 т. “Авроры” против 6 500 т. “Варяга”). С одинаковой системой защиты корпуса. “Варяг” более новый, прочный, иностранной постройки и современной системой обеспечения непотопляемости. “Аврора” со щитами на орудиях. В бою оба корабля испытали примерно одинаковую нагрузку (303 выстрела на 8 6” орудий “Авроры” на 425 выстрелов на 12 6” орудий “Варяга”) и получили весьма близкие повреждения.

«Аврора» имела следующие основные повреждения в корпусе. Осколком большого снаряда выведены из строя крышки клюза правого борта и сам клюз; правый якорь оказался бездействующим. В правом борту от клюза к верхней палубе 10—15 пробоин; две небольших (площадью по 0,18 м2) в 1,2 м от ватерлинии; два шпангоута вогнуты внутрь и в стороны. В помещении носового минного аппарата выбило три заклепки и расшатаны крепления правого якоря; на длине 2,7 м погнут правый борт с двумя шпангоутами; перебит якорный канат. Под полубаком (правый борт) пробоина от снаряда калибра 152 — 203-мм площадью 1,2 м2; во внутренних переборках до 20 пробоин. Разорвавшимся в районе 71-го шпангоута правого борта снарядом в стыке батарейной палубы нанесена большая пробоина и разрывы на протяжении 3,7 м; два шпангоута погнуты. В правом борту в районе 40-х шпангоутов рваная трещина и до 5 пробоин разной величины. Во второй правой угольной яме на уровне ватерлинии 11 мелких пробоин, через которые попала вода, создавшая крен 4° (после затопления угольных ям № 8 и № 9 левого борта был выровнен). Пробоина в левом борту в районе 65-го шпангоута площадью 0,37 м2. Две пробоины в коечной сетке перед боевой рубкой; разбит трап на ходовой мостик. На спардеке в районе 47-го шпангоута (левый борт) пробоина площадью 0,45 м2. Три попадания снарядов в фок-мачту: первым снесло фор-стеньгу и марса-реи, второй сбил стеньгу на треть ее высоты, а третий попал в саму мачту у топа, сделал в ней пробоину и трещину. В передней дымовой трубе пробоина в 3,7 м2; в средней трубе пробоина в 2,3—3,3 м2. И еще целый ряд повреждений: разбиты все шлюпки, катера и барказы, вентиляторные раструбы изрешечены осколками, перебит стоячий такелаж.

Повреждения по артиллерийской и минной частям были следующие. Пять 75-мм орудий (№ 1, 7, 9, 19 и 21) совершенно выведены из строя; 152-мм кормовое орудие правого борта № 29 сильно побито. Правая 37-мм пушка кормового мостика сбита за борт со всей установкой. Правый пулемет ходового мостика получил пробоину водяной системы охлаждения. Выведен из строя элеватор 75-мм снарядов № 8. Боевые и дальномерные циферблаты системы ПУАО орудий № 13, 17, 18, 21, 29, 30 и бакового выведены из строя. Разбиты марсовая дальномерная станция и два дальномерных ключа, а также единственный дальномер Барра и Струда; выведены из строя 3 микрометра Люжоля — Мякишева. Сбиты прожектор № 5 с правого крыла кормового мостика и фонари цифровой сигнализации.

После боя корабль не только держался на плаву и сохранял способность двигаться, но и сумел прорваться сквозь вражескую эскадру и дойти до Манилы.

Можно привести и еще несколько достаточно близких аналогий. В бою у Шантунга 07.28.04, односерийный с “Варягом” крейсер “Аскольд”,  который уже имел два попадания крупными (в том числе 12") снарядами в первой фазе боя, во время второй фазы, при прорыве сквозь кольцо японских крейсеров (в числе которых были и “Асама” и однотипная с ней “Якумо” и однотипная с “Акаси” “Сума”), был поражён двумя крупными снарядами в левый борт ниже ватерлинии, несколько снарядов попало в надводную часть, в результате чего в некоторые из них при большом ходе постоянно заливалась вода. В правом борту «Аскольд» имел четыре подводных пробоины. Еще две подводные пробоины имелось в левом борту. Крейсер лишился обеих дальномерных станций. В строю оставались четыре 152-мм орудия. Корабль прорвался на большой скорости (машины корабля дали 132 оборота, то есть больше, чем на приемных испытаниях) и  пришел в Шанхай.

Крейсер "Диана": в конце сражения крупный снаряд разорвавшись на правом шкафуте, разбил стрелу Темперлея, изрешетил дымовую трубу и перебил отросток трубы пожарной помпы, 10" снаряд попав в подводную часть правого борта, под очень острым углом от носа к корме, образовал пробоину 18х6 футов, через некоторое время она была заделана. На крейсере было 10 убитых и 17 раненых. Крейсер пришел в Сайгон.

Как видим, очень похожие на “Варяг” корабли, со сходными повреждениями корпуса и котло-машинной группы, вполне сохраняли способность к прорыву. Из других “роковых факторов” Руднев и позднейшие исследователи упоминают только потери в артиллерии. Рассмотрим их детальнее.

О уцелевшем орудии #8 мы уже достаточно рассказали. Из других, #2 отмеченное как поврежденное (“вышедшие из строя парные орудия на полубаке”) продолжало действовать до конца боя и замолчало не от разрушения (“орудие выходит из угла обстрела”). Неповрежденным показано и орудие #5 (“на корму развернуто, очевидно, действовавшее при отходе и еще не остывшее от жаркого боя второе орудие под полубаком”). Аналогично выглядит и не отмеченное в потерях #7. До конца боя упоминаются действия #12 (о нем немного позднее). В фотографию не поместилось орудие #11 и не видны остальные пушки левого борта (#10, #6 и #4), но никаких конкретных сведены о повреждения именно у них, а равно никаких близких попаданий снарядов (за исключением #4, которое могло быть повреждено в самом конце боя снарядом, разорвавшимся над лазаретом) в источниках не отмечено.

Если исходить из процента потерь людей на верхней палубе (43%) то, пропорционально ему, повреждения (но не обязательно выход из строя) могли получить 5 орудий из 12. При этом мелкие и мельчайшие осколки (один из сигнальщиков получил около 120 ранений и остался жив), потенциально опасны и реально наносившие ранения команде, не могли уничтожить тяжелое орудие.

Очевидно, к таким же выводам пришел и Мельников, который, после попыток показать, что “лохмотья ограждения” серьезными препятствиями к прорыву, стал объяснять, что орудия, они того… только выглядят целыми. А если присмотреться:” Особенно горько было смотреть на поломанные зубчатые секторы подъемных механизмов некоторых в остальном исправных 152-мм орудий”. Эта тема была навеянная, очевидно тем, что: “и «сдача» механизмов при стрельбе, и недостаточная прочность подъемных дуг шестидюймовок Канэ были известны МТК задолго до войны, но лишь в мае 1902 г было принято решение, «поступившись несколько в легкости действия», применить против «сдачи» так называемый тормоз Беккера и усилить подъемные дуги. Решение это, увы, распространялось лишь на новые или поступавшие для ремонта орудия”. 

Но (действительно “увы”, для Рафаила Михайловича), несчастные орудия “Варяга”, не облагодетельствованные таким решением, давным давно прошли соответствующие испытания без проблем. И сообщает об этом сам Мельников:” Из опасения повредить накатные пружины орудий вместо паспортных 20° пришлось при стрельбе ограничиваться 15-17° углов возвышения, вследствие чего осталась незамеченная и присущая этим орудиям слабость подъемных механизмов”. 

Наибольшей дальность стрельбы была в самом начале боя, когда раздался одиночный выстрел в 11:47. Русские оценивали дальность как 45 кабельтов, что явно завышено. По японским данным дистанция была не более 35 каб. Но и тогда потребный угол возвышения будет значительно меньше. Для 40 каб он равен 8.5 град, а для 30 - 5 град. и, следовательно, “слабость подъемных механизмов”, так и “осталась незамеченной” в бою.

Как видим, даже по окончании боя крейсер сохранил большую часть своей боевой мощи. А главное, даже эти, незначительные повреждения были нанесены уже после попытки выхода из боя, отказа от прорыва. На тот момент корабль имел абсолютно целые машины, действующую артиллерию (кроме одной пушки #3), никаких подводный пробоин, пожаров и крена.

Все это позволяет сделать главный вывод: отказ от прорыва был вызван не “исчерпанием средств” к нему, но решением командира. Именно это решение, оформленное, как “стремление к спасению людей” сделало напрасной смерть Алексея Нирода и других дальномерщиков. Именно оно обрекло на гибель 22 убитых и на муки 122 раненых (8 из которых скончались). Именно оно подарило японцам “гордый красавец “Варяг”.

Столь плачевные итоги боя, а, главное, решений, принятых командиром русского крейсера и побудили его уделять столько внимания в рапортах и мемуарах несуществующим “тяжелейшим повреждениям”, “потерей управляемости”, собственной “ неспособности по уважительной причине” (“ранен”, “контужен”, “чуть не убит в сердце”).

На последнем обстоятельстве следует остановиться немного подробнее, так как "ранение" не только служит оправдывающим фоном для обстоятельств выхода из боя, но и создало Рудневу некий дополнительный геройский образ. Из многочисленых описания и показов событий на "Варяге" создана картина раненого, окровавленного отца-командира мужественно показавшегося из рубки и ободрявшего команду возгласами "я живой" и "целься вернее".

На самом деле, ничего этого не было. Только после боя, обнаружив на себе ссадину от мелкого осколка или брызг окалины, он обратился "за справкой" к младшему врачу корабля.

Вот что записал Банщиков в своей записной книжке: "... вечером после боя командир крейсера Варяг капитан 1 р. Руднев обратился за медицинской помощью вследствие сильных головных болей и общей слабости. При совместном осмотре с Др. Пригент найдено: красноватая ссадина, занимающая височную область, диаметром миллиметров 9 и ожогами второй степени. Впоследствии во время наблюдения к головной боли присоединилось расстройство со стороны питания височной области. Со слов командира, оказывается, что осколочный снаряд, убивший стоявших рядом с ним сигнальщика и горниста, слегка затронул и его, на поранение он обратил внимание только тогда, когда появились головные боли. На основе вышеизложенного заключаем, что поражение можно отнести к разряду ушибленная рана...".

Интересно, что когда Руднев при оформлении пенсии обратился к Банщикову с просьбой выдать ему врачебное свидетельство о контузии и ранении в бою, тот отказал, заявив, что контузия и ранение были лёгкими и не могли быть основанием для прибавки к пенсии. Сведения приведены в книге В.И. Катаева "Варяг" (автор дружил с семьёй Банщикова).

Другим “мероприятием” из этого списка, стало распространение слухов о, якобы, больших потерях японцев. Уже непосредственно после боя, в вахтенном журнале, в разделе о последней фазе противоборства (12:15-12:40), появляется такая запись:”одним из выстрелов 6" орудия № ХII был разрушен кормовой мостик крейсера «Азама» и произведен на нем пожар, причем «Азама» временно прекратила огонь. Кормовая башня ее, повидимому, была повреждена, так как до конца боя больше не действовала”. 

Такой “факт” мог появиться только в обстановке действительно огромной спешки и “нервного напряжения”. Здесь, как и в случае оставления неповрежденного корабля, не будем судить Руднева слишком строго. Это писал через несколько дней после своего первого в жизни боя, командир, лишившийся своего корабля. Он просто повторял слухи (нелепые, как мы уже теперь знаем) и плоды воображения, якобы, наблюдаемых повреждений у врага (которые очень хотелось наблюдать). 

Кормовая левая пушка действительно могла действовать только до 12:15, когда крейсер был кормой к противнику. Но дело в том, что “Асама” в это время уже повернулась к “Варягу” носом. Попасть в кормовую башню именно тогда было уже чрезвычайно затруднительно. Кормовая башня действительно не стреляла (что, видимо, и вдохновило Руднева на этот пассаж), но по более прозаической причине - носовые цели были вне сектора ее обстрела. Попутно, русский командир проговорился о том, что и орудие #12 действовало, даже в конце боя, вполне исправно. 

Но вот в дальнейшем, “по зрелому размышлению”, в своих мемуарах, Руднев не только не отказался от столь заманчивой темы, но “развил” ее. Здесь мы имеем дело уже с преднамеренной попыткой исказить реальные факты боя. Уже были известны основные события прошедшей войны. Уже опубликованы первые отчеты ее участников и наблюдателей. Уже есть послевоенные списки кораблей японского флота в ведущих морских справочниках мира, где продолжают присутствовать участники боя в Чемульпо…. Прекрасно понимая, что если эти вымыслы будут исходить от него самого, им вряд ли кто поверит, Руднев опять прибегает к разыгрыванию карты анонимных “иностранцев”:

” В течение часового боя выпущено 1105 снарядов, коими нанесено японской эскадра достаточно повреждений: та крейсере «Азама» разрушен мостик и произведен на нем пожар, причем «Азама» временно прекратил огонь. 
Кормовая башня его, по-видимому, была повреждена, так как прекратила стрельбу до конца боя. Во время взрыва мостика убит командир крейсера. 
Впоследствии выяснилось: утонул миноносец и один из крейсеров получил столь серьезные повреждения, что затонул на пути в Сасебо, имея раненых с эскадры, взятых после боя для доставки в госпиталь. Крейсер «Чайода» чинился в доке, так же как и крейсер «Азама». После боя японцы свезли в бухту 30 убитых. 
Эти сведения получены от наблюдавших итальянских офицеров, английского офицера, возившего протест японскому адмиралу, в Шанхае из японских и английских источников, также через посредство нашей миссии в Сеуле и официального донесения нашего посланника в Корее”.

Широко размахнулся! Тут и “покойник” Рокуро, геройски управлявший своим, попавшим в тяжелое положение крейсером, в Цусиме, больше года спустя. Тут и миноносцы списанные со службы в 20-х годах и даже крейсер!…
Не удивительно, что Рудневу пришлось такое прикрывать громким “не я сказал!”. Элементарная проверка состава флотов выявляла все участвовавшие в бою японские корабли. Они указаны и в справочнике "Taschenbuch der Kriegsflotten" следующего 1905 года и во всех последующих. 

Вот данные по миноносцам. Списаны из состава флота они были только в 20-х годах:

Корабль Окончил службу
Аотака 1923 г.
Хато 1923 г.
Кари 1923 г.
Цубаме 1923 г.
Чидори 1921 г.
Хаябуса 1921 г.
Маназуру 1921 г.
Касасаги 1921 г.

Англичане Руднева тоже подвели. “офицер, возивший протест” был ссажен до начала сражения (о этом еще не было опубликовано в 1906 году). К. Того:”Английский офицер, который все еще находился на борту "Нанива", поспешно покинул корабль на паровом катере и все японские корабли начали выдвигаться на боевые позиции”. А"Тэлбот" ушел из города еще 28 числа, и никаких контактов с "Нанивой" после боя не поддерживал. “Чиода” с “Асама” оставались в Чемульпо и в док явно не торопились. 

После боя под Порт Артуром в док Сасебо для мелкого ремонта была поставлена “Фудзи”. Но ни один из кораблей отряда Уриу в доке после боя не стоял."Асама" уже 14 февраля, через 5 дней после боя, вышел на соединение с отрядом контр-адмирала Дева, с которым, на следующий день, перешел южнее. 20-го февраля, в составе отряда Камимурa вышел из «условного пункта» на юго-западе Кореи к Порт-Артуру. 25.02.1904 в составе отряда Камимурa участвовал в перестрелке с русскими крейсерами у Порт-Артура. 02.03.1904 в составе отряда Камимурa вышел из «условного пункта» на юго-западе Кореи к Владивостоку, где участвовал в первой бомбардировке города.

Командир "Асама" Ясиро Рокуро прошел всю войну, с декабря 1905 по май 1908 был аташе в Германии, затем командовал различными соединениями флота. Контр-адмирал с 1907, вице-адмирал с 1911, адмирал с 1918. Барон с 1916. С 1919 - в запасе. Умер 30 июня 1930 года в возрасте 70 лет.

Итальянские офицеры так и остались неизвестными. Любопытна ссылка на “нашу миссию в Сеуле и официальное донесения нашего посланника в Корее”. Миссия, вместе с посланником, была эвакуирована из Сеула и принята на борт “Паскаля”. Единственными источниками информации для Павлова могли быть только Сэнэс или… сам Руднев. Который, как мы только что проверили, не сказал ни слова правды.

“Не сдав ни судна, ни команды”

Наряду с поспешным выходом из боя (точнее сказать отказом от него, учитывая, до боя дело фактически и не дошло), другим серьезнейшим проступком Руднева был брошенный на милость противника неповрежденный крейсер. 

Выше мы уже отмечали разницу в реальной степени повреждений и в описании их командиром “Варяга”. Затонув только через 4 часа после получения пробоины и более 2.5 часа после открытия кингстонов, корабль явно нуждался в дополнительных мерах по разрушению, чтобы не достаться врагу. Если Руднев верил, что японцы придут в 4 часа, то никаких сомнений, что корабль был просто брошен им на плаву, не остается. То, что “Варяг” все же успел лечь на грунт - “виноват” ни в коей мере не настроенный выполнять свой ультиматум Юрию, но отнюдь не Руднев. Случись все как расчитывал командир “Варяга” - и уже в тот же день крейсер красовался бы под японским флагом. 

Именно это заставляло Руднева пускаться в столь, на первый взгляд, нелепые описания “переноски раненых с с лежащего на боку крейсера”. Он хотел изобразить картину уже почти законченной гибели корабля до прихода японцев. Правда каким образом при этом его друг Сэнэс смог разглядеть “готовый к открытию огня расчет орудия #8” которое в положении лежащего на левом боку должно быть под водой) на умирающем на глазах” корабле, а так же - как после этого он пользовался трапом, Руднев объяснить “забыл”.

Удивительно, но этот, один из самых неуклюжих рудневских “аргументов”, оказался поразительно живуч. Его отголоски автор, совершенно неожиданно нашел в одном из “новейших трудов”:” На момент открытия кингстонов водоотливные системы "Варяга" уже совершенно не справлялись с затоплениями происходящими от пяти тяжелейших подводных пробоин, и кораблю и так оставалось меньше часа на этом свете” (С. Самченко “Крейсер "Варяг"). Вот и верь после этого в прогресс человечества! Уровень аргументации “современных специалистов” не только не вырос, но и деградировал по сравнению даже с рудневским (хотя, казалось бы, - куда уж ниже) столетней давности. Оказывается, уже после объявленного (максимум в 14:00)Рудневым решения оставить корабль , водоотливные системы, по мнению С.Савченко (кстати, ни чем не подкрепленным - в таких случаях сто лет назад было принято добавлять слово “вероятно”) продолжали 1.5 часа осушать корпус. Видимо, в помощь японцам. А между моментом открытия кингстонов в 15:35 и затоплением крейсера в 18:10 прошло меньше часа. Воистину, История, это вам не арифметика! С такими “защитниками”,- зачем критики?

“Главная линия защиты” проводиться Рудневым несколько по иному:”Пришлось остановиться на потоплении вследствие представления иностранных командиров не взрывать судна, чтобы не подвергнуть опасности на узком рейде их корабли”.

То есть на “иностранцев” возлагаются не только задачи анонимно подтверждать рудневские фантазии, но и ответственность за недостаток времени для разрушения и сохранение корабля японцам. Вместе эти две акции производят впечатление, что Руднева окружали вредители. Включая “друга Сэнэса” и “друга Бореа”.

Эта версия тоже дожила до наших дней. И в не менее уродливой форме:” Пойдя навстречу просьбе командиров, В.Ф.Руднев добился, что его подчиненные получили не только кров, но и защиту международного права. Очень мудрый ход! Причем, именно так и было” (И.М. Кокцинского "Морские бои и сражения русско-японской войны, или причина поражения: кризис управления").

Безусловно, читатель нашел в моей работе много нелицеприятного по отношению и Руднева и команды “Варяга”. Здесь и недостаток стойкости, и непрофессионализм, некомпетентность… Причиной, по которой крейсер был брошен невредимым, названа спешка, нервное напряжение, возможно, даже паника… Но придумать преднамеренно отдать свой корабль за “обратный билет домой”… и назвать это “мудрым ходом”… На этом фоне обвинение тех самых спасителей, предоставивших кров и защиту, в давлении на Руднева в пользу японцев, блекнет и представляется незначительным. Вероятно Кокцинский посчитал его не “мудрым”, а просто хорошим делом и не стал заострять на этом внимание.

Что касается уверений, насчет “именно так и было” то никаких свидетельств о какой либо форме подобного ультиматума (если взорвете - не возьмем на борт) не существует. Ближайшая же аналогия подобной аргументации связана как раз с ситуацией безоговорочной капитуляции, а не с “защитой международного права”:

“Со стороны начальников отдавались самые противоречивые распоряжения: 
- Ломай приборы! Выбрасывай за борт все, что можно! 
- Нельзя этого делать! Броненосец больше не принадлежит нам. Японцы расстреляют нас за это. 
Мичман Карпов, горячий и порывистый человек, с монгольскими чертами лица, то возмущался, то жаловался офицерам: 
- Какой позор! 
Его успокаивали: 
- Мы спасаем команду и раненых. 
Он резко обрывал своих коллег: 
Мы пришли сюда не спасаться, а воевать! Спасаются только в монастырях! (А. С. НОВИКОВ-ПРИБОЙ “ЦУСИМА”)”.

Руднев, конечно, приложил колоссальные усилия по созданию легенду о своей непричастности к буквально всем негативным моментам боя. Решение повернуть было принято после контузии. Корабль сам повернулся и пошел назад. Сам застрял у мели. Спешили из за иностранцев. Не взорвали из за них же….. Но он не был предателем. Он безусловно, хотел уничтожить крейсер, чтобы тот не достался врагу. И никакие “иностранцы” ему не могли бы помешать. Он просто не смог этого сделать.

Никаких свидетельств о такой просьбе ни у Руднева, ни у позднейших исследователей обнаружить не удалось. Хотя, первое, что конечно же, попросил бы наш “дипломат” - выразить просьбу письменно, чтобы иметь оправдание своих действий. Но он прекрасно понимал, что никто (даже друг Сэнэс) ему такую бумагу не даст. Не вожмут на себя такой ответственности. Правительства никому не позволят так глубоко увязнуть в чужом конфликте. Спасение людей - да. Ответственность за корабль - увольте. Соответственно, и упрекнуть Руднева в уничтожении собственного корабля никто не мог.

Но даже если такая просьба устно и была высказана (в смысле “не могли бы вы, если возможно…. А если нет, то предупредите - мы уйдем вглубь бухты”), то это не остановило русских от взрыва “Корейца”. Действительно, никакого неудовольствия или отказа от “международной защиты” не последовало. Здесь не могло быть ситуации “тут у вас канонерка взорвалась. Сильно. Так вы, пожалуйста, крейсер не взрывайте”. Взрыв “Корейца” был значительно позже любого момента, когда “иностранцы” могли обратиться с подобной просьбой (с “Тэлбот” Руднев прибыл в 13:50). Если бы “Варяг” хотели взорвать, сделали бы это одновременно с “Корейцем”. Ведь до ожидаемого “прихода японцев” оставались считанные минуты.

Значительно позже был послано и сообщение на “Кореец”. Если бы существовала договоренность, то Руднев, конечно, известил бы о ней Беляева. А то и, как его начальник, прямо запретил. Взрыв “Корейца” был страшной силы. Обломки разлетелись далеко. Но никому ущерба не нанесли. Безусловно, даже более слабый взрыв мог превратить “Варяг” в груду металлолома, с еще меньшими последствиями для окружающих кораблей. Не “1000” пудов, а, пускай 500. Все равно много? Пусть 100… 10… За несколько часов подготовки (а значительная часть работы была проделана еще утром), сделать корабль неподъемным можно было с ящиком динамита. Или торпедных зарядов. Или орудийных патронов. Взорвать котлы, машины, днище, связи корпуса…

Но Руднев, опасаясь прихода противника, сначала вызвал паническое бегство команды, а потом уже не хватило ни людей ни времени.

Не имея возможности отрицать очевидный факт - “Соя” под японским флагом, в отличии от обломков “Корейца”, дальнейшие “строители легенды”, вплоть до “новейших” всячески стараются “принизить трофей”, полученный японцами. “Варяг” представляется в высшей степени утративший боеспособность. Чуть ли ни “непригодным к восстановлению”. Типа, не важно, что команда его бросила. Он и так затонул и превратился в в склад металлолома, которые глупые японцы за баснословные деньги решили “чисто символически” восстановить. Здесь и рассказы о том, что открытие кингстонов - “чистая формальность” и о чрезвычайных расходах личных денег Императора… Рассмотрим подробнее вопрос, в каком состоянии получили японцы этот приз От Руднева, какие меры были приняты командой для приведения корабля в полную негодность и насколько эти меры повлияли на его дальнейшую судьбу.

Оставить корабль японцам - безусловно, ошибка Руднева. Имея достаточно времени для того, чтобы привести крейсер в полную негодность"(приготовления к взрыву были сделаны еще утром, а после принятия решения об оставлении “Варяга” до конца эвакуации прошло около 2.5 часа) Ни о каких работах по уничтожению оборудования, ни непосредственно после боя, ни в своих мемуарах, Руднев не сообщает.

Вахтенный журнал: ” Вся команда покинула крейсер. Старший и трюмный механики с хозяевами отсеков открыли клапаны и кингстоны и тоже покинули крейсер…. Командир со старшим боцманом, удостоверившись еще раз, что все люди покинули крейсер, отвалили от него на французском катере, который ожидал их у трапа”.

Мемуар:”Когда команда покинула крейсер, старший и трюмный механики с хозяевами отсеков открыли кингстоны и клапаны и затем отвалили с крейсера… Командир со старшим боцманом, удостоверившись еще раз в отсутствии людей на судне, последним покинул крейсер в 3 часа 55 минут, сев на французский катер, который ожидал его у борта, вместе с командиром крейсера «Паскаль».

Впоследствии всевозможные исследователи старались, по мере сил, “исправить” такое “вопиющее несоответствие”. Но, “даже в нарисованном”, картина разрушений получалась весьма убогой. Вот, например, “из новейшего”:” Перед затоплением уцелевшие офицеры крейсера сделали последний обход. Сняли замки орудий и затопили их у борта. Вынули и уничтожили водомерные стекла и манометры котлов. Разобщили шестерни редукторов на валах” (С. Савченко). Что же, возможно современная русская историческая наука (а Савченко - профессиональный историк) и считает водомерные стекла и манометры незаменимым девайсом, отсутствие которого полностью и окончательно выводит котел из строя, а “разобщение шестерен”(?), откуда-то появившихся на валах редукторов - фатальным повреждением машин. Воистину, История, это вам не механика с теплотехниками! Последний обход, забывшего свой личные вещи, офицерства (выполненный, как мы помним, только Рудневым в сопровождении боцмана Харьковского), проходящий со снятием замков “ вышедших из строя” орудий, может вызвать только сочувственную улыбку.

Есть и другие, не менее трогательные истории. Напомню, что последним покинул корабль не капитан, а два кочегара, объяснивших свою задержку тем, что эта… замешкались с подрывом котлов. 
Возможно, конечно, что такие эпические подвиги и по силам двум русским кочегарам. Других участников обнаружить не удалось, так же как и свидетельств Руднева. Но, в похожей ситуации, которой есть описания очевидцев, команда, оставшаяся без надзора, предпочитала все же разыскивать буфет, чем заботится о будущем корабля.

“Среди команды началась деморализация. Многие из матросов перестали слушаться своих офицеров. Командующий броненосцем Сидоров, заметив это, приказал мне уничтожить ром. Я со своим юнгой спустился в глубину судна в ахтерлюк. У нас имелось в запасе двести пятьдесят ведер неразведенного восьмидесятиградусного рома и более ста ведер сорокаградусного. Мы его выпустили из цистерны на палубу, застланную линолеумом, а с палубы по особым сточным трубам он стекал в трюм… Кое-кто из матросов, став на колени, начали схлебывать оставшиеся на линолеуме лужицы душистой влаги. Один полез в горловину цистерны и сразу задохнулся там. Его вытащили оттуда мертвым. 
Военные люди быстро превращались в дикую толпу. Меньшинство горевало, большинство радовалось дарованной жизни. Слышались бестолковые выкрики матерная ругань, злые шутки. Метались взад и вперед те, которых не верили в свое спасение. Словом, как и во всякой толпе, каждый человек действовал по-своему”(А. С. НОВИКОВ-ПРИБОЙ “ЦУСИМА”). 

Другим “аргументом” о значительных повреждениях крейсера используются, якобы, чрезвычайные расходы понесенные японцами на восстановлении корабля. Здесь русские исследователи так же весьма свободно относятся к цифрам. Характерный пример:”Японцы впоследствии в течение почти двух лет, с затратой громадных денег, подняли остатки "Варяга" и пытались починить его, но до сих пор, несмотря на истраченные 5 млн. рублей, не могут сделать из "Варяга" боевого судна” (Спицын П.И. Доблестный подвиг "Варяга". Бой у Чемульпо 27 января 1904 г. - СПБ, 1909. - С. 8.). Конечно, впоследствии, сколь либо грамотные исследователи стеснялись использовать эти, явно взятые “с потолка” утешения послевоенного ревизиониста. Сейчас его цитируют только лубочно-патриотические фантазеры вроде Кокцинского. Но саму идею о завышении затрат на подъем проводят и другие последователи, начиная от Мельникова:”Свыше 1 млн. йен стоил японцам один только подъем «Варяга», который 23 октября в сопровождении японского транспорта своим ходом вышел из Чемульпо в Сасебо” и заканчивая “новейшими “ - “Ремонтно-спасательная операция "влетела" японской казне в миллион иен, но Император лично санкционировал выделение этих денег”(С. Савченко). Впору прослезиться…

Хотя адмирал Уриу поручил надзор за потопленными русскими судами консулу в Чемульпо г. Като, но так как оставшиеся в живых экипажи этих судов были взяты на иностранные суда, то он полагал необходимым иметь надзор и за ними. С этою целью 31 января/13 февраля утром послал в Чемульпо лодку «Осима» и с помощью одного миноносца в течете дня поддерживал с нею связь.

Затем чрезвычайный и полномочный посланник в Сеуле Хаяси Гонсуке имел совещание с иностранными посланниками, командирами иностранных военных судов и адмиралом Уриу относительно судьбы спасенных русских моряков.

Надо сказать, что японцы всячески стремились не оставлять у себя военнопленных. Например, после Цусимы часть русских судов интернировалась в иностранных портах. “27 мая разоружение все-таки состоялось. Была взята подписка с команд о неучастии в военных действиях и сняты орудийные замки” (Поленов. “Крейсер Аврора”) С подобным статусом безвозвратно выбыли из войны и экипажи разоруженных после поражения 1-й эскадры экипажи “Цесаревича”, “Дианы”, Аскольда”… А вот как описывает эту процедуру Семенов:” "Диана" официально разоружилась, и командир ее представил генерал-губернатору список офицеров и команды, находящихся на крейсере, удостоверяя, что они не примут более участия в военных действиях. Такое удостоверение (все равно, что сдача на "честное слово") освобождало французские власти от обязанности наблюдать за "интернированными", дабы воспрепятствовать их побегу” (“Расплата” с.218). 

Впоследствии японцы аналогично решили проблему с военнопленными офицерами при сдаче Порт Артура:” Среди нас идут споры, что нам дальше делать. Одни, ссылаясь на пример такого доблестного командира корабля как Н. О. Эссен, считают, что нам следует воспользоваться разрешением Государя и вернуться в Россию под честным словом не принимать дальнейшего участия в войне. Занимая тыловые должности, этим самым освободим других для боевой службы. Другие, признавая, что старшим начальникам необходимо вернуться для доклада о Порт-Артуре, отказываются от дачи слова потому, что этого права лишены нижние чины, которые должны идти в плен в Японию, и наш долг разделить с ними их участь. Во главе второй группы командир «Паллады», всеми уважаемый кап. I ранга Сарнавский.

Японцы усердно уговаривают всех офицеров ехать домой. Но это еще более укрепляет многих в отказе дать слово. Ясно: японцам каждый солдат сейчас дорог для действий против наших армий в Маньчжурии и мы для них неприятная обуза” (Б.И. Дудоров “Сдача Порт Артура”).

Русская сторона всячески избегала упоминания статуса “военнопленные” по отношению к командам кораблей в Чемульпо. Была распространена совершенно голословная информация о, якобы признании раненых, оставленных в Чемульпо “потерпевшими кораблекрушение”:” Официальное покровительство раненым и ближайшие заботы о них принял на себя французский вице-консул в Чемульпо, а японское правительство согласилось признать их "спасенными от кораблекрушения" » (Русско-яп. война 1904-1905 гг. Работа исторической комиссии по описанию действий флота в войну 1904-1905 гг. при МГШ. - СПБ, 1912. - Кн. 1. - С. 317 ). 

Совершенно неожиданно автор обнаружил, что аналогичными фантазиями до сих пор утешаются отдельные, наиболее восторженные “защитники чести и достоинства” и по отношению к статусу остальных членов команды. “А вот варяжцы, сошедшие с тонущего корабля и доставленные на борт иностранных кораблей их же, были моряками, которым все обязаны оказывать помощь: русских можно считать потерпевшими бедствие” (Кокцинский).

Конечно, господин Кокцинский может считать все что угодно и сколько хочется. Аналогично и официальный русский отчет, то настаивает на "кораблекрушении", то претендует “пришить” команде “Варяга” статус “интернированных”: “командир крейсера "Паскаль" категорически отказался везти команду русских судов без формальных гарантий со стороны японского посланника… японский посланник запросил свое правительство и 30 января… сообщил, что Япония согласна на выпуск из Чемульпо русских офицеров и команд при условии, что они дадут слово не принимать более участия в военных действиях до конца войны… Его Величество разрешил принять это условие, предусмотренное ст. 57 протокола Гаагской конференции” (Русско-яп. война 1904-1905 гг. Работа исторической комиссии по описанию действий флота в войну 1904-1905 гг. при МГШ. - СПБ, 1912. - Кн. 1. - С. 316 ). 

Однако ссылка на указанную статью (саму по себе достаточно “суровую” и устанавливающую “режим содержания” никак не соответствующий “потерпевшим бедствие”) показывает, что команды русских кораблей не подлежали ее действию. Статья 57-я гласит:

“Нейтральные государства на территории которых оказались военнослужащие воюющих сторон, должны интернировать их как можно быстрее в стороне от театра действий войны.
Эти военнослужащие могут содержаться в лагерях или даже заключаться в крепости или другие предназначенные для этого места.
Офицерам может быть предоставлена свобода, при их обязательстве (“пароле”), что они не будут покидать нейтральную территория без разрешения”. 

Как видим, подписка дается именно той власти, которой захваченные военнослужащие принадлежат. В случае интернирования ее, в данном случае, следовало давать французам. Но те, "почему-то", категорически не соглашался. Подписку дали именно японцам, что подтверждает статус военнопленных, отпущенных “на честное слово”, руководствуясь исключительно “доброй волей”. 

Японцы указывали, что по законами и обычаям войны, в данном случае спасенные русские должны считаться военнопленными, так как участвовали в военных действиях и были побеждены в бою. Это вызвало дискуссию в которой русские и французы возражали. Но по данному вопросу уже существовал международный прецедент. Во время американской Гражданской Войны, британское судно " Грейхаунд" дало убежище экипажу корабля Конфедерации, потопленному в бою. Действия англичан были признаны нарушением международных законов.

Остальные дипломаты признали требования японцев правомочными. Тогда Хаяси заявил, что японцы предлагают отпустить комбатантов неприятеля на условиях “пароля”. Все военнопленные с русских кораблей, будут отпущены под честное слово (“пароль”) больше не участвовать в этой войне.

Действия по отношению к команде (не только офицерам), действительно определялись протоколом Гаагской конференции от 29 июля 1899 года. Но не тем, на которую ссылаются русские, введя в заблуждение даже собственного Государя, (2-м, где действительно существует указанная 57-я статья, но в котором определены “законы и обычаи” ведения войны , по отношению к интернированным на суше), а 3-м, определяющие правила ведения именно морской войны. Именно поэтому "восторженные союзники" не соглашались брать просто так русских. Речь шла не о интернированных на французской территории (тогда они могли решить все сами), а о военнопленных, принадлежавших японцам. 

В 3-м протоколе всего 14 статей, 9-я из которых и была применена:”Подобранные в море (вот откуда растут русские фантазии о "потерпевших кораблекрушение"), раненые, или больные одной из воюющих сторон, попавшие в руки другой стороны, являются военнопленными. Захватившая их сторона должна решить, из-ходя из обстоятельств, держать ли их у себя на корабле или отослать в свой порт, в нейтральный порт, или даже в их собственный порт. В последнем случае,военнопленные, как репатриированные не могут участвовать в войне до самого ее окончания”.

Соответственно, это напрочь опровергает и базу под какими-то либо “умственными спекуляциями” о “соглашениями с нейтралами”, типа “мы не взрываю корабль - вы нас скрываете от японцев”. После того, как японцы приняли решение отпустить русских моряков “на честное слово”, они могли уходить совершенно свободно, на любом судне.

Оставшиеся в госпитале Чемульпо тяжелораненые, были затем перевезены в Японию, а после выздоровления - отпущены под расписку, подобно остальным своим товарищам.

Таким образом, статус, полученный командой “Варяга”, ничем не отличался от такового, военнопленных офицеров из Порт Артура. Правильно говорить о нем, как о сдаче “на честное слово”. Это опровергает утверждение Руднева о том, что он “не сдал ни судна, ни команды”. Команда и корабль были сданы. Японцы команду отпустили, а судно оставили себе.

Оценка действий сторон


О действиях Уриу мы не можем дать сколь либо подробных оценок, в связи с тем, что до реального боя дело фактически не дошло. Что касается всей операции, то тут он, безусловно, одержал победу. Победа определяется тем, насколько выполнены цели, поставленые перед акцией и какую цену за это пришлось заплатить. Цели японцев были определены оперативными распоряжениями адмирала Того и заключались в обеспечении высадки войск в Корее, путем нейтрализации действий присутствующего там отряда русский кораблей. Эта задача была полностью выполнена, причем без потерь. Уриу удачно действовал в узких рамках допустимого. Он не мог высадить десант слишком рано, задолго до начала войны, чтобы не “вспугнуть” порт-артурскую эскадру перед нападением на нее Того и, в тоже время не допустил каких либо враждебных действий русских по пресечению высадки. Налицо безусловная победа японцев. Выполнив, эту, “обязательную программу”, Уриу был вполне успешен и в “произвольной” - уничтожении русского отряда.

Руднев, выдвинув тезис о японской “непобеде”, старается подменить задачи, стоявшие перед Уриу. Он настойчиво декларирует, что, якобы главной задачей японцев, было принудить “Варяг” к сдаче (трактуя “сдачу”, как подъем белого флага). Но ни в одном японском приказе о подобной цели не говориться. Нейтрализация, интернирование, в лучшем случае - уничтожение. Что “Варяг” попадет к ним в руки настолько неповрежденным, что его можно было использовать как собственный - о таком японцы, планируя операцию, не смели даже мечтать.

В самом бою, Уриу добился попытки русского прорыва в удобное для себя время и в удобном месте. Вскрыл направление действий “Варяга”. Грамотно расставил свои корабли в глубоком эшелоне, приготовив их к длительному огневому контакту с противником. Проявил гибкость и, когда русские допускали ошибки, - изменял первоначальный план. Не сдерживал инициативу подчиненных.

К недочетам японского командующего, можно, пожалуй, отнести только то, что он не вошел на рейд в 4 часа, как обещал в “ультиматуме”. Тогда бы брошенный “Варяг” достался ему вообще на плаву. Но после “ультиматума”, такие действия могли быть восприняты иностранными кораблями, именно как желание его выполнить - то есть как непосредственная и реальная угроза уже им, что могло привести к серьезнейшему международному инценденту. Кроме того, сам “ультиматум” сыграл свою положительную роль в решении Руднева принять бой и в поспешном оставлении кораблей после боя. Позитивное воздействие данной акции превышает негативное, связанное с невозможностью входа на рейд непосредственно за русскими.

Умело действовал в бою и командир “Асама” Рокуро Ясиро. Он вовремя оценил ошибку русских, связанную с малой скоростью прорыва и правильно на нее среагировал, отодвинув рубеж огневого контакта ближе к рейду и, повернув на контркурс с противником, сократив дистанцию. Когда он заметил, что противник испытывает сложности (“застрял” у острова), то мгновенно среагировал и “реализовал” из ситуации максимум возможного.

Хорошо действовали японские артиллеристы. Для того, чтобы добиться 11 попаданий, они затратили 276 выстрелов из орудий калибра 120 мм и больше. Процент попаданий - 4%. Это значительно больше, чем под Порт Артуром, но, правда, и условия стрельбы были неравные. Того вел стрельбу на дистанции от 40 до 25 каб. Причем по неподвижному противнику - с дальнего расстояния, в начале боя (именно тогда было достигнуто большинство попаданий). При дистанции 25 кабельтов, противники двигались на контркурсах с довольно большой взаимной скоростью. При этом как прицелы, так и целики менялись весьма быстро. Обратную картину наблюдаем мы в Чемульпо. Если в начале боя, на дистанциях около 25 каб, русские, хоть и медленно но двигались (причем в ту же сторону, что и японцы - можно было держать постоянную дистанцию, сохраняя постоянный прицел, и направление, сохраняя курсовой угол - целик), то большинство попаданий в “Варяг” пришлось на заключительную фазу боя, когда противник был практически неподвижен и дистанция - до примерно20 каб. Когда русские изменяли режим движения (даже такого медленного), попадания временно прекращались. Вот как это выглядит на графике.



Чем более пологой выглядит линия, тем чаще попадали снаряды. Вы видим сначала равномерную частоту для первого параллельного участка. Потом подъем, связанный с поворотом, который сбил японскую пристрелку. Здесь наблюдаем 2 редких, но парных попадания. Последний пологий отрезок иллюстрирует стрельбу по “застрявшему” у острова крейсеру. С учетом этих обстоятельств, можно заключить, что комендоры “Асама” показали хорошую, добротную стрельбу. Но ничего выдающегося.

Показатель попаданий для 8” орудий выглядит впечатляюще. 3 попадания с 28 выстрелов. 11%. Но для таких “тепличных” условий так же не является чем-то экстраординарным. Ближайшей, как по времени, так и по обстоятельствам является аналогия с боем на рейде Манилы. Там эскадра адмирала Деви стреляла с нескольких циркуляций. Дистанция несколько раз менялась с 25 каб до 10 каб. Направление (целик) так же было переменным. Несмотря на то, что американцы использовали не столь совершенные 8” орудия (начальная скорость снаряда 640м/сек против 740м/сек у “Асама”), их процент попаданий не на много отличался - 9%.

Скоростные качества японских кораблей остались невостребованными. Поэтому оценить их мы не можем. Отдельно следует сказать о “Чиода", которая показала низкую боевую подготовку. Ее стрельба по “Корейцу” была безрезультатной. Ее скоростные показатели не позволили вести преследование отходивших русских кораблей. В значительной степени это объясняется длительной службой крейсера в качестве стационара, где команда не имела достаточного объема тренировок.

По тем же критериям, действия русских могут быть оценены негативно. Их задача - прорыв из Чемульпо, осталась невыполненной. Если исходить из этой, декларированной Рудневым цели, то надо отметить грубейшие ошибки, допущенные русским командиром.

Само “поведение” кораблей в бою дает весьма веские основания говорить о том, что и сам прорыв, как форма боя не был руководствующей целью для русских. Скорее - попытка боя, принуждение японцев отступить, а не “прорваться сквозь”, “оставить за кормой”. 

Тот дрейф по течению, который фактически показал “Варяг”, возможно и соответствовал ситуации “ждем когда япошки побегут”, но был совершенно неприемлемым при создавшейся обстановке. Руднев показал ее полное непонимание, обусловленное черезвычайно тенденциозной, основанной скорее на предрассудках, оценке возможностей как противника, так и собственных.

Если в определении формы боя (прорыв, открытый бой, даже “позиционная оборона” подобная действиям “Славы” в Моонзунде) требуется правильная оценка обстановки, то после того, как решение принято, целый ряд действий являются обязательными и не могут быть предметом обсуждения. Избрав формой боя прорыв, Руднев был обязан выполнять некоторые необходимые правила. Так, скорость продвижения в прорыве должна быть максимально возможной.

Ошибка Руднева, прежде всего, это движение “в прорыв” на недопустимо низкой скорости. Он оправдывает это тем, что корабль, якобы, не мог дать “больше 14 узлов”. Возможности корабля были нами оценены выше, а в данном контексте следует обратить внимание на то, что и по сути этот “аргумент” не объясняет действий. Фактически он говорит “могли дать только 14, поэтому реально дали… 4 узла”. Какой бы не была максимально возможной скорость крейсера, в прорыве должна была быть развита именно она - “самый-самый-самый полный вперед и еще чуть-чуть”(крейсер “Аскольд” в бою у Шантунга, отнють не находясь в опасности “смертельной ловушки”, прорывался, развив запредельную для тех условий скорость, больше, чем на приемных испытаниях.). Не имеющий скорости и уступающий в огневой силе и защищенности корабль, превращается в “сидячую утку”, пригодную только для расстрела противником.

Скорость должна быть максимальной по очевидной причине - сокращение времени огневого контакта с превосходящим силой противником. Этот же фактор диктует и необходимость постоянного курса. Максимальная скорость должна так же быть применена на кратчайшем направлении. То есть речь идет о максимально возможной скорости продвижения - максимальной скорости движения на минимально возможном пути.

Это понимал Витгефт у Шантунга и “держал курс” до самой смерти. Это понимал Рожественский в Цусиме, указав своей эскадре один курс - прямо во Владивосток (НО23), но не сумевший на нем продержаться. Это понимал и Того, имевший возможность совершать всякие “хитрые маневры”, вроде пресловутого “кроссинг Т”, но, наученный горьким опытом первой фазы боя у Шантунга, не применявший их, а ставивший главной задачей против прорыва именно стойкость в следовании курсом.

Подобно тому, что “оборона, есть смерть вооруженного восстания”, маневрирование на малой скорости - есть смерть прорыва. Корабль, стремящийся “временно выйти из сферы огня” или ожидающий ошибки противника, обречен на неудачу в прорыве.

Ошибкой Руднева явился и сам поворот. Отказ от цели боя. О его обстоятельствах и мотивах мы уже достаточно поговорили раннее, поэтому ограничимся лишь выводами. Руднев не показал необходимой командиру стойкости, настойчивости и храбрости. Убедившись, что “япошки не бегут”, он просто не нашел никакого разумного продолжения и бежал с поля боя. Это привело к отказу от прорыва, поражению, неоправданным потерям.

Заслуживают порицания и действия русских после боя. Прежде всего, это место затопления крейсера. Корабль вернулся на свою прежнюю стоянку на внешнем рейде. Если Руднев, как он сам уверяет, возвратился для того, чтобы “выйти из сферы огня и пытаться исправить повреждения”, то достаточно было просто войти в международные воды, оставаясь на фарватере. Туда японцы не стреляли и условия тушения пожара ничем не отличались от рейдовых. 

В оценке характера повреждений корабля Руднев (если исходить из его версии событий) допустил грубую ошибку. Все его (и Сэнэса) описания повреждений проникнуты убеждением о очевидной невозможности продолжать бой, которая, якобы, сразу бросалась в глаза. О повреждениях командир еще утром приказывал “давать ему знать”. Но по его описанию выходит, что до отдачи якоря “все были готовы бой затеять новый”, а после - практически мгновенно стало ясно, что неспособны…

Подобная ситуация представляется маловероятной, особенно учитывая, что последние 15 минут перед входом в международные воды “Варяг” практически не обстреливали и на корабле могли осмотреться. Все дальнейшие действия так же указывают на то, что корабль шел назад с одной целью - погибать. Мы уже достаточно подробно рассмотрели вопрос о повреждениях и степени боеспособности корабля. Сейчас, безотносительно от необходимости затопления, обратим внимание на то, как это было произведено.

Крейсер мог быть остановлен прямо после пересечения трехмильной границы, “не дотянув” до стоянки. Отсюда так же можно было производить спасение людей. Просто ближайшим кораблем был бы не “Тэлбот”, а “Эльба”. Но затонул бы “Варяг” не на широком рейде, в стороне от главного фарватера, а непосредственно на нем. На глубине не 5, а 10 саженей в отлив. Что, с одной стороны, было недостаточно глубоко, чтобы сделать проход кораблей над ним безопасным, а с другой, - более затруднило бы подъем. Планам японцев по использованию Чемульпо, как основной базы снабжения, был бы нанесен ущерб. У русских было не слишком много возможностей нанести его японцам, а это - одна из наибольших. Причем, для выполнения не было существенных сложностей. В этом положении японцы и самы не решились бы атаковать русских. А если бы решились, то все равно получали частично заблокированную своеобразным “брандером” гавань, плюс крупный международный скандал за стрельбы в международных водах.

Одно из возможных мест затопления "Варяга"

Если же, по какой либо причине, Руднев не мог так поступить, то затапливать корабль было вообще не обязательно. Он мог просто пройти дальше по рейду и выброситься на бар, отделяющий внутренний рейд от внешнего. Напомню, что утром, один из японских транспортов, оставшийся на внутреннем рейде, уже не мог вернуться на внешний и остался ждать высокой воды. Сев здесь на мель, “Варяг” получал безопасность эвакуации команды и затруднял дальнейшее пользование внутренним рейдом Чемульпо. Сняли бы его с мели японцы быстрее, чем поднимали, но все же на достаточно длительное время снабжения японских войск через этот порт было бы затруднено. Без всяких взрывов и затруднений для команды. Но Руднев, как нарочно, выбрал наиболее комфортабельный и небеспокойный для японцев вариант - оставил неповрежденный корабль тонуть на небольшой глубине и удобном для пользования порта месте.

Неповрежденный “Варяг” - еще одна серьезная ошибка, даже проступок (именно затопление корабля, а не ход боя, вызвало наибольший гнев адмирала Алексеева) Руднева. Факты из дальнейшей судьбы корабля убедительно свидетельствуют - он был в хорошем состоянии и весьма незначительный для данных обстоятельств ремонт вернул ему довольно высокую степень боеспособности.

Работы по подъему корабля японцы начали в апреле. В апреле и мае с помощью водолазов сняли часть орудий, в июне срезали мачты, трубы и вентиляторы, а с середины июля начали работы по выравниванию корабля на грунте. С помощью землесосов из-под корпуса корабля удалили большую массу песка и ила, и корабль лег днищем в образовавшуюся котловину, его крен уменьшился на 25°. Освободив крейсер от угля, японцы заделали пробоины и стали готовиться к подъему корабля с постановкой на ровный киль.

Узнав об этом от германского адмирала Притвица, побывавшего в Чемульпо, адмирал Е. И. Алексеев в «весьма секретной» телеграмме из Харбина сообщал управляющему Морским министерством, что было бы крайне важно помешать японцам поднять корабль, и предлагал взорвать «Варяг».

Были ли сделаны какие-либо попытки в этом направлении - неизвестно, но дело у японцев застопорилось. Несмотря на мощные помпы, откачивающие до 4000 м/ч воды, и одновременную подачу воздуха через шланги, корабль не трогался с места. В сентябре за счет новых мощных помп, доставленных из Сасебо, суммарную подачу отливных средств довели до 9000. м/ч, но и это не помогло, а начавшиеся зимние штормы заставили прекратить все работы.

В течение зимы заказали еще три помпы подачей по 3600 м/ч, а в апреле 1905 г. приступили к сооружению на палубе корабля громадного поплавка, который при откачивании из него воды должен был оторвать корабль от грунта. Для этого борта корабля надстроили стенкой высотой 6,1 м и закрыли крышей. Все сооружение потребовало 1000 м3 дерева. В середине мая, закончив постройку стенки на правом, обнажающемся в отлив, борту, возобновили промывку грунта под корпусом. Через месяц крен корабля уменьшился до 3°. Через 40 дней поплавок был готов. Пробную откачку воды произвели 27 июля, а 8 августа, когда прилив скрыл весь поплавок под водой, пустили в действие все помпы, и корпус корабля, оторвавшись от грунта, всплыл на поверхность. На плаву заделали оставшиеся пробоины, откачали воду и немедленно стали готовить корабль к переходу в Японию. В эти дни до 300 человек день и ночь работали на корабле. 23 октября в сопровождении японского транспорта своим ходом “Варяг” вышел из Чемульпо в Сасебо.

Реально, основные трудности японцев были связаны не с боевыми или, якобы, последующими намеренными повреждениями, а с илистым дном и сильными течениям, буквально засасывающими корабль. Очистка ила и подъем, технически описаний выше, обошелся в 680 тыс иен, включая сюда демонтаж палубного оборудования и артиллерии. Как видим, Мельников, несколько (в 1,5 раза) преувеличил. Ремонт на месте - 196 тыс иен. Основные затраты были на очистку от продуктов коррозии (режим, при котором металлические части, в течении более года, дважды в сутки оказывались то на воздухе, то в соленой воде, весьма способствует ее распространению). После этого, корабль собственным ходом, используя свои машины и котлы, преодолел переход от Чемульпо до Сасебо. Видимо, у бравых кочегаров было весьма своеобразное представление о подорванных коллекторах, эксцентриках и разрушенной футеровке…. Последующий ремонт обошелся еще в 723 тыс иен. Таким образом, общие затраты на восстановление корабля составили 1 600 тыс. иен. 

В процессе ремонта крейсер не претерпел сколь либо существенных изменений. Была заменена малокалиберная артиллерия на пушки систему Виккерса. Изменили конструкцию труб (причем С.Савченко почему-то назвала трубы с соосным кожухом “телескопическими”. Видимо, они ей напоминали выдвижные антенны радиоприемников или подзорные трубы. Хорошо, хоть не телепатическими…. Воистину, История, это вам не судостроение!). 

Осенью 1907 года "Варяг" вышел из верфи в Иокосуке. Он имел старую “выведенную из строя” шестидюймовую артиллерию и все те же “вконец надорванные” машины с “гиблыми” котлами Николосса. Очевидно, пребывание под водой пошло им на пользу, так как имея по паром всего 12 котлов, крейсер развил 15 узлов. 

Корабль был зачислен в учебно-артиллерийский отряд, где и прослужил до 1916 года. В том же году крейсер был выкуплен Россией за четыре с половиной миллиона иен.

15 мая, уже под русским флагом, он вышел на оценочные испытания. Из 30 котлов крейсера действовали только 22 (без котлов второго котельного отделения), однако, и при неполном обеспечении машин энергией крейсер довольно легко вышел на 16-узловой ход.

Все те же механизмы, о которых было столько “плача” перед 1904, обеспечили “Варягу” переход из Дальнего Востока в Европу. 19 июня 1916 года он вышел из Владивостока, 4 сентября 1916 года "Варяг" прошел Суэцкий канал, 19-го уже пришел в Тулон. 

По дороге, на выходе из Цусимского пролива по дороге в Гонконг маленький отряд попал в зону штормов и туманов. Проходили по 250 миль в сутки. В пути совместно с "Чесмой" производили учения по отражению торпедных атак и уклонению от торпед при движении 15-узловым и, к удивлению адмирала Бестужева, не проявил никаких неисправностей.

"Варяг" покинул Тулон 2 октября - после переборки и выщелачивания котлов. Крейсер выдержал испытания, и путь до Гибралтара проделал со средней скоростью 12-14 узлов.

Обычно, под конец такого перехода ”через три океана” даже сравнительно новые корабли порт-артурской эскадры нуждались в некотором ремонте, но “Варяг” и сейчас продолжал показывать истинные возможности своих 17-летних механизмов. 16 октября 1916 года, опаздывая по графику с прибытием в Глазго, и зная, что союзники, вероятнее всего, обеспокоятся и станут его искать, "Варяг" пробует выйти на предельный ход. Менее недели спустя после жестокого шторма, с временно отремонтированным цилиндровым штоком правой машины, с низкокачественным углем в бункерах, едва отремонтированный силами собственного экипажа "Варяг" вышел на скорость 18 узлов - и выдержал шесть часов движения таким ходом без аварий.

Все эти факты убедительно свидетельствуют, что указанные Рудневым, как предельные 14 узлов, далеко не определяли истинные скоростные возможности корабля и , что крейсер достался японцам без “фатальных” повреждений.

В завершение работы, хотелось бы сказать несколько слов о значении “триумфальной гибели “Варяга”.

Прежде всего - никакие действия противников в бою или после него не могли повлиять на “подвиг”. Как бы не старался Уриу, он не мог предотвратить “создание легенды” русскими. Ее объектом мог стать любой другой эпизод первых дней войны. Не “Варяг”, так “Новик”. Не “Новик”, так “Баян”… С другой стороны, как бы ни неудачно провел бой Руднев (или любой другой кандидат на “воодушевление сердец”), он был “обречен на подвиг”. 

Причины, “почему именно Чемульпо?” лежат не в военной области. Именно высадка японских войск в Корее - главное событие начала войны. Даже нападение на Порт Артур являлось, при всем превосходстве участвующих там главных морских сил противников, лишь в значительной степени операцией обеспечения захвата Кореи. Именно в Чемульпо происходили главные события и именно здесь надо было “совершить подвиг”.

Не стоит уделять слишком много внимания “иностранной популярности” боя. Естественно, первые события всегда больше привлекают, чем последующие, пусть даже и более достойные освещения. Новость постепенно переходит с первых страниц в середину, становиться рутиной. “Началась война” всегда сенсационнее, чем “боевые действия продолжаются”. Но первые иностранные отчеты о бое не несли сколь либо особо благоприятного или восторженного отношения к проведению боя “Варягом”. Ни публикации Таймс, ни отчеты Коэна. 

Сама идея “морального триумфа” берет начало не отзывах иностранцев, а в рапортах и записях в вахтенном журнале, выполненных Рудневым. Она оказалась, что называется “в нужном месте и в нужное время” и была подхвачена в России. “Международный вклад” представлен восторженностью Сэнэса и романтическими откликами на русские “триумфы” в Германии, где рассматривали Россию как дружественную страну в пику японцам - союзникам Британии. Подобно тому, как любое действие буров, безразлично от результатов, вызывало оживление антибританских кругов, так и на действия на Дальнем Востоке можно было найти восторженные прорусские рецензии в той же среде.

К тому же “восторженность иностранцев” обычно подается в значительно преувеличенной степени. Апофеозом, как правило, служит такой аргумент, как, якобы созданная в Германии песня о “Варяге”.

А история такова. Стихотворение написал немец, Рудольф Грейнц, впервые оно было опубликовано в № 10 мюнхенского молодежного журнала "Югенд". Навеянное общими, в целом доброжелательными отзывами о русских и полным незнанием самых обстоятельств боя, и вдохновленное юношеской восторженностью и максимализмом, оно обратило на себя внимание русских “литературных барышень”. Спустя несколько недель Е. Студенская опубликовали свой, довольно вольный перевод. Музыкант 12-го гренадерского Астраханского полка А. С. Турищев, принимавший участие в торжественной встрече матросов "Варяга" и "Корейца", положил стихи Е. Студенской на музыку. Так появилась песня. Как видим, за выражение “иностранного общественного мнения” ее могут принять только очень предвзятые люди.

Реально, “русский моральный триумф” обернулся еще большим поражением как раз с моральной, психологической точки зрения. Настоящие потери были даже значительно больше, чем потерянные корабли и их экипажи.

Для японцев этот бой тоже был первым в новой войне. Россия была еще неизвестным противником. Они, несомненно, слышали в своих училищах про Суворова и Ушакова. Знали, с какой легкостью “белые люди” сокрушали до сих под в колониальных войнах другие народы. Видели расправы над Китаем. И в какой-то мере опасались. Не могли не опасаться. Все. И адмиралы, и матросы. Многое должен был показать первый бой. И он показал. Показал всей Японии. Показал, что русские не идут напролом, не стоят насмерть, готовы сдаться (варианты - отступить, затопиться, интернироваться и т.д.) И после этого успокоенные японские генералы и адмиралы стали рисовать на своих оперативных картах более размашистые стрелы планируемых ударов, и после этого японские рядовые веселее бежали в штыковые атаки. Все знали, что русских побеждать можно и нужно. 

Здесь можно скатиться на зыбкую почву предположений, но кто знает, как бы сложилась судьба Артура, 2-й Тихоокеанской и вообще всей войны - если бы японцы русских опасались. Но они уже не опасались. Знали, что могут перетерпеть, перестоять, дожать противника. И Того знал, что для победы, надо не заходить в “T-кроссинги” и “Л-формации”, а выстоять на мостике. И Ояма знал, что надо бросать последние резервы и атаковать, пусть из последних сил - враг в конце концов побежит. И бежал.

В этом контексте несколько двусмысленно выглядит награждение Руднева после войны японским орденом Восходящего Солнца 2-й степени. Чисто формальный, дипломатический жест уважения (редко кто из “загранки" не привозил в то время солидных экзотических “иконостасов”) носил, тем не менее, свое символическое значение. Руднев имел основание на японскую награду именно за то, что дал им уверенность.

“Подвиг “Варяга”, нанес большой вред моральному состоянию в русской армий и на флоте. После того, как Руднева назначили национальным героем, и Порт-Артур сдать уже было не так невозможно. Рудневу-то можно! "Объективные причины" всегда найдутся. Подобно тому как кивали на пример Севастополя, на авторитет Корнилова, Нахимова, Истомина и разоружали в порт-артурской луже собственные корабли, пример “Варяга” делал подобные поступки еще более легкими. Более моральными. Та же мораль, что и у Руднева побудила Сарычева бросить “Боярин”. “Триумфальная гибель “Варяга” служила примером для бегства с войны - массового интернирования кораблей после боя у Шантунга. Затопление невредимого крейсера повторилось в гораздо более массовых масштабах в передаче японцам кораблей в Порт Артуре. В поднятых над кораблями Небогатова белых простынях присутствовал и неподнятый белый флаг над “Варягом”. А “дома”, между тем, по все тому же варяговскому сценарию “триумфов” многотысячные толпы восторженно приветствовали в Харькове и Петербурге вернувшегося Стесселя. А в типографиях уже вовсю печатали лубочные картинки “истории для народа” о “подвиге Варяга”, по которым и создавалось стереотипное представление о “наших героях на Дальнем Востоке”.

Безусловно, каждая нация может и должна иметь героический эпос. Это необходимо для национально-партиотического воспитания. Но пример, основа таких легенд должна, по крайней мере не противоречить реальности. Иначе получиться не легенда, а миф - раскрашенный балалаечно-матрешкин лубок, который, в свою очередь, потом становиться благоприятной питательной средой для рождения всяческих “ниспровергателей мифов” и, тем самым, способствует эффекту противоположному замыслу - росту аморальности, цинизма, нигилизма общества. В этом контексте, то состояние “народно-исторической науки”, в котором она находиться в современной России, со всеми новоявленными ревизионистами, “альтернативными историями”, “виртуальными реальностями” и т.д. - своеобразное “наказание”, которое несется за предыдущие “народные лубки” и горлопанство “агитационно-пропагандистских историй” прошлого.

Иначе говоря, для создания “подвига” должны быть выбраны достойные примеры. Прекрасный образ мог быть создан, например, из того же Витгефта - обычного, ничем не выделяющегося мягкого доброго человека, штабного работника, волею случая ставшего во главе эскадры и поведшего ее в бой. Нашедшего в себе и моральные силы и стойкость и непоказную храбрость…. Но нет, он “в народном сознании” так и остался “бесхарактерным немцем”.

В Русско-Японскую войну были многочисленные примеры реально героизма, служащего примером и основой для легенд. Но, увы, многие из них оказались как раз похоронены, затерялись в тени “варягов”. Так князь Гантимуров, Георгиевских кавалер, дважды прорывавшийся из осажденного Порт Артура, тяжело раненый в позвоночник, превратился в образ презренного предателя и сифилитика, а его награда дискредитирована Рудневым. Забыты подвиги “Александра III” и “Бородино”, которые в Цусимском сражении не стремились “выйти из сферы огня”, а вернули эскадру на боевой курс и погибли на нем, не отвернув... Но любой школьник знает о “гордом красавце “Варяге”…

С другой стороны, ни в коем случае не следует принимать героическую легенду за историю. Нет двух “историй” - одна “для народа”, другая - “настоящая”. Есть только одна реальность - события, которые действительно произошли. Реконструировать и анализировать их с помощью даже “правильной” легенды нельзя. Одна из задач реконструкции боя была как раз - показать разницу между легендой и действительностью.

Прочитав эту работы, возможно, некоторые читатели найдут “излишне резкие” оценки и суждения. Конечно, можно найти огромное количество вполне рациональных аргументов и объективных обстоятельств для объяснения (и оправдания) практически любых решений русских командиров (и командования) в этой злосчастной войне. Объяснить, и объяснить толково можно практически всё. Вроде бы все, получается, действовали вполне разумно, в соответствии с обстоятельствами и т.д. Но, с другой стороны, результат-то - война проиграна, и проиграна с ужасным треском. Значит, маловато получается объяснений. Так что если вдуматься - может действительно стоит судить и пожестче, без скидок на действительные заслуги и действительный героизм? А тем более на “дутый”… В конечном счете, задача военных - не храбро умирать, а побеждать противника. Тем более, что, если говорить о действиях отечественного флота, те вещи и тенденции, которые привели его к катастрофе в РЯВ, являются, к сожалению, во многом доминирующими во всех его кампаниях от Крымской войны до Великой Отечественной. Без понимания их истинных причин, останутся непонятными многие действия и результаты ход истории.

Обновлено 05.05.2012 11:47
 

Комментарии  

 
0 #1 20.09.2013 17:35
Мыкола-abacus! Вы уже здесь бредите? Зачем? Вы же давно списаны со счетов.
Цитировать
 

Добавить комментарий


Защитный код
Обновить

 

Яндекс.Метрика

Рейтинг@Mail.ru